Читать «Нас не поставить на колени. Свидетельства узника чилийской хунты» онлайн
Родриго Рохас
Страница 10 из 20
Их не волновала ни цензура, ни ограничение свободы мысли, ни то, что попиралось право народа на правдивую и своевременную информацию, о чем говорили чилийские журналисты разных политических убеждений на своем конгрессе, состоявшемся в 1968 году в Арике.
Правым руководителям коллегии важно было заявить только формальный протест, не больше. Их не волновала судьба коммуниста Родриго Рохаса. А убийцы, действующие под началом Пиночета и камарильи, были как раз заинтересованы в уничтожении Родриго Рохаса как коммунистического руководителя, но при этом хотели прикрыться хотя бы видимостью закона или каких-то юридических норм. Они хотели расправиться с ним по приговору трибунала, представив его «изменником родины». И с этой целью выдвинули нелепое обвинение, будто Рохас — «красный шпион».
Однако их ждало полное разочарование.
Убийцы не смогли доказать ни одного из своих чудовищных обвинений. И по весьма очевидной причине: эти обвинения не имели ничего общего с действительным положением вещей, они существовали лишь в воспаленном воображении идеологов хунты.
Но, несмотря на это, меня не выпускали на свободу. Им нужно было устроить надо мной судилище, состряпать хоть какое-нибудь обвинение. И был найден довольно любопытный «состав преступления»: активная пропаганда коммунизма через печать. И все последующие допросы сконцентрировались на этом. Такое обвинение было для меня большой честью. Здесь я чувствовал себя в своей стихии. Я сразу же заявил, что если под формулой «активная пропаганда коммунизма через печать» подразумевается использование этого средства массового общения для правдивой информации народа о политике Коммунистической партии Чили и о международном коммунистическом движении, то я признаю правильность обвинения, признаю, что был активным пропагандистом коммунизма через печать, или, точнее говоря, пытался в меру своих возможностей быть таковым.
Это было единственное признание, которое у меня вырвали, и единственное «заявление», которое я подписал в камере пыток на велодроме Национального стадиона.
Допросы с соответствующей дозой пыток продолжались 15, 16, 17 и 18 октября. Каждое утро меня с другими узниками отводили со стадиона на велодром, и там мы, накрыв голову одеялом, ожидали вызова на допрос.
И снова все шло своим чередом: нас раздевали догола, часами держали с завязанными глазами, пытали. А вечером пленники хунты, ослабевшие, избитые, с кровоточащими ранами, снова возвращались на стадион. Агентам Пиночета так и не удалось сломить нашей стойкости и уверенности в правоте нашего дела.
Меня все также числили среди «недопрошенных», и, следовательно, каждую ночь я должен был проводить в другой раздевалке.
Второй расстрел
В ночь с 18 на 19 октября, а точнее, на рассвете 19 октября за мной пришла большая группа солдат.
Я тотчас вспомнил, как меня расстреливали на рассвете 12 октября.
И действительно, меня вновь повели на казнь. На этот раз я был уверен, что речь идет не об инсценировке, а о настоящем расстреле. И мысленно попрощался со своими родными и товарищами. Но мужество не покидало меня, я даже испытывал какое-то удовлетворение. Разумеется, я не хотел умирать. Но поскольку это казалось неотвратимо, я сохранял спокойствие, совесть у меня чиста: я не дрогнул перед истязателями, и, если меня расстреляют, партия не отвернется от меня, а мои дочери наряду с чувством печали будут испытывать гордость за своего отца, который умер, как подобает коммунисту, борясь с фашизмом, не став на колени, не согнувшись, гордый тем, что отдал жизнь во имя самого благородного дела.
Как и в то незабываемое утро 12 октября, все было подготовлено. Явно без претензии на оригинальность офицер почти дословно произнес ту же фразу, что и тот другой, командовавший моим первым расстрелом.
И все произошло так же, как 12 октября. Снова выстрелы в воздух, слова об «изменении приговора» и… возвращение в камеру.
Через несколько часов меня снова отвели на велодром, и опять начались нескончаемые допросы. Удары, провокационные вопросы, пытки электрическим током и снова возвращение в ряды «недопрошенных» на стадион.
«Уголовник» Рикельме
20 октября меня не повели на велодром, и я смог поговорить с товарищами по заключению и попытаться установить связь с Самуэлем Рикельме, членом ЦК компартии и заместителем начальника Управления расследований. Он был доставлен на стадион несколько дней спустя после того, как карабинеры задержали его у входа в аргентинское посольство, где он пытался найти убежище. После пыток карабинеры передали Рикельме сотрудникам ВВС. На военно-воздушной базе в Колина бандиты генерала Ли подвергли его зверским пыткам. В течение 16 дней его держали с завязанными глазами, не давали спать и пытали самым жестоким образом. Когда его доставили на стадион, мы не могли сдержать возмущения и гнева. Рикельме, совсем недавно крепкий, здоровый мужчина, был похож на привидение. Он страшно похудел, с трудом передвигался, на его теле были видны следы пыток и избиений. В первые дни пребывания на стадионе он едва мог говорить.
Но, разумеется, верный сын партии держался мужественно и не терял присутствия духа.
Наши тюремщики не довольствовались физическими пытками. Они хотели сломить наш дух, волю. В частности, в отношении Самуэля Рикельме они попытались организовать чудовищную и преступную провокацию.
На стадионе помимо политических деятелей и профсоюзных руководителей содержалось также несколько уголовников. И вот человека, который в последний год деятельности правительства Народного единства занимал второй по значимости пост в гражданской полиции, изолировали от других политических узников, товарищей и поместили в камеру, в которой сидели торговцы наркотиками. Верховодил у них некий Каррера, известный в преступном мире Сантьяго как опасный буян, скупщик краденого и контрабандист.
Чего добивались палачи? Это был поистине дьявольский расчет: либо бандиты убьют Рикельме, либо коммунистического деятеля можно будет как-то припутать к грязной торговле наркотиками. Скорее всего, речь шла о втором варианте. Замечу, что через некоторое время «сотоварищи» Рикельме по 16-й раздевалке были переданы в руки американской полиции.
Мы все заботились о здоровье Самуэля, о его питании. Врачи, которые находились среди заключенных, потребовали, чтобы их допустили к больному. Им разрешили. По всем раздевалкам и трибунам стадиона мы старались раздобыть хоть немного фруктов, кусочек шоколада, ломоть хлеба — в общем все, что могло способствовать восстановлению подорванного пытками здоровья Рикельме.
Но уже на второй день необходимость в этом отпала. «Сотоварищи» Рикельме по камере, которые, несомненно, подкупали своих тюремщиков и получали с воли обильные продуктовые посылки, стали делиться едой с бывшим