Читать «Искусство эпохи Возрождения. Нидерланды, Германия, Франция, Испания, Англия» онлайн

Но Альбрехт оценивал свой дар адекватно. Неведомые его предшественникам художественные миры открывались ему не только в заоблачных высях, но и на грешной земле.

Если говорить не о собственной творческой мощи Дюрера, а только о той прививке, которой была обязана ему немецкая художественная культура, то тогда главной его заслугой надо признать открытие итальянского ренессансного искусства.

Альбрехт Дюрер. Поклонение Господу. Лист 3 из цикла «Апокалипсис». 1496–1498

Немецкие художники, в отличие от итальянцев, не располагали античным наследием. Образованным соотечественникам Дюрера Античность была знакома не по памятникам искусства, а по латинской словесности, изучавшейся в составе дисциплин университетского «тривия»: по Цицерону учились риторике; с помощью переведенных на латынь трактатов Аристотеля овладевали диалектикой; упражняясь в стихотворных подражаниях Овидию, осваивали грамматику. Особенно важной фигурой был Овидий: его «Метаморфозы» служили руководством по античной мифологии, элегии и послания воспитывали чувства и манеры, «Лекарство от любви» наставляло в нравственности[736]. Таков был культурный кругозор просвещенных заказчиков произведений искусства, но не художников.

Зато те и другие вполне понимали друг друга в своей истовой религиозности и в национальном чванстве – чувствах и умонастроениях, препятствовавших увлечению Античностью. Немецкие гуманисты помнили, что князь германского племени херусков Арминий, уничтожив в Тевтобургском лесу легионы Вара, положил конец владычеству римлян между Рейном и Эльбой. Они не забывали, что Тацит противопоставлял своим развращенным соотечественникам физически крепких и морально здоровых германцев. Они гордились тем, что Энео Сильвио Пикколомини, секретарь императора Фридриха III, утверждал, что ни в одной стране нет таких богатых и красивых городов, как в Германии. Дюреру было шестнадцать лет, когда кайзер самолично явился в Нюрнберг, чтобы увенчать лаврами поэта Конрада Цельтиса за оду «К Аполлону, изобретателю искусства поэзии, чтобы он с лирой пришел от италийцев к германцам».

В своем искусстве, в письмах и «памятных книжках», в свидетельствах знавших его людей Дюрер предстает истовым христианином и патриотом Нюрнберга – имперского города, о котором Пикколомини писал, что иные иноземные властелины могли бы почитать себя счастливыми, если бы они жили как нюрнбергские бюргеры среднего достатка. Казалось бы, у нашего героя должен был выработаться надежный иммунитет против итальянских соблазнов. Но у этого образцового христианина и патриота было две ахиллесовы пяты: ненасытная жажда знаний, которая на всю жизнь близко свела его с выдающимся гуманистом Виллибальдом Пиркгеймером (по признанию Максимилиана I, ученейшим мужем Империи), и феноменальная чувствительность ко всему воспринимаемому глазами. Роль стрелы Париса в данном случае сыграли гравюры Андреа Мантеньи – этого истового римлянина в душе. Гравюры Мантеньи пробудили в душе Альбрехта нечто неодолимо созвучное воле итальянца к крупной энергичной форме, к продуманному отбору и расположению каждой детали в ясно устроенном целом.

Он принялся копировать их пером и с каждой попыткой все глубже увязал в убеждении, что альфа и омега мастерства – это умение нарисовать красивое человеческое тело, свободно действующее в пространстве, построенном по правилам перспективы. Но как ни старался он неукоснительно следовать образцу, у него в контурах вместо твердых линий Мантеньи получались пульсирующие очертания. Для итальянца контур – это граница между телом и пустотой, всецело определяемая строением тела, у Альбрехта же контуры начинали жить собственной жизнью, а жесткая однообразная штриховка гравюр превращалась на его рисунках в штрихи, ложащиеся по форме и сплетающиеся в гибкую светоулавливающую сетку, которая то сгущалась, то исчезала, так что тела казались упругими, подвижными, а пустота наполнялась светом и воздухом. Альбрехтовы копии утрачивали ясность, присущую итальянским оригиналам[737].

Эти опыты убедили его в том, что, оставаясь дома, он не сможет овладеть новым художественным методом. Надо было во что бы то ни стало ехать в Италию. Повод подвернулся сам собой: в августе 1494 года в Нюрнберге разразилась эпидемия чумы (к концу года население города сократилось на треть). Устроив молодую жену у родных подальше от зачумленного города и заперев только что открытую мастерскую, Альбрехт ринулся в Венецию.

Хотя гипотеза об этом путешествии Дюрера за Альпы документально не подтверждена, современные историки искусства принимают ее единодушно. Косвенных подтверждений предостаточно. В 1506 году он писал из Венеции Пиркгеймеру: «Вещи, что так понравились мне одиннадцать лет назад, теперь мне больше не нравятся». В 1508 году Кристоф Шейрль в «Книжечке в похвалу Германии» сообщал: «Когда недавно он (Дюрер. – А. С.) вновь прибыл в Италию, художники Венеции и Болоньи приветствовали его, отчасти при моем посредстве, в качестве переводчика, как второго Апеллеса»[738]. Не прибегая к этой гипотезе, не объяснить, откуда у Альбрехта взялось полтора десятка исполненных явно до 1505 года акварелей с альпийскими видами, а также заимствования из итальянской живописи, изображения венецианских модниц и натурные штудии таких диковин, как омар и краб, не говоря уже о великолепных горных и морских панорамах в «Апокалипсисе».

Почему он направился именно в Венецию? Нюрнбергское купечество было крепко связано с венецианским. Почта шла из Нюрнберга до Венеции не долее десяти дней. Очевидно, Дюрер обзавелся рекомендациями влиятельных нюрнбержцев, которые помогли ему устроиться в Венеции, где немецкие купцы имели свое представительство – знаменитый Fondaco dei Tedeschi у моста Риальто. Венеция привлекала молодого художника размахом издательской деятельности: здесь, как ранее в Базеле[739], он рассчитывал заработать в качестве иллюстратора. Полагают, что Дюрер прибыл в Венецию в середине октября 1494 года и уехал оттуда летом следующего года. Зимой перевал Бреннер, эти врата между севером и югом Европы, был слишком опасен.

Альбрехт Дюрер. Вид Тренто с севера. 1495

Преодолев перевал и оставив в стороне Брунек, Альбрехт спустился к Больцано, откуда было рукой подать до долины Адидже. Наступил момент, когда за крутой излучиной реки показался Тренто[740]. За ним светились в жемчужном тумане склоны итальянских Альп. Там начинались владения Венецианской республики.

Вид Тренто Дюрер запечатлел на обратном пути, глядя назад, в сторону Италии. В акварели, тронутой гуашью, соединились первое и последнее впечатления от этой страны. Он пишет бегло, широкими мазками, чтобы успеть запечатлеть волшебство превращения ночи в день, когда туман, вуалировавший зеркало реки, поднимается и тает, а горы, голубовато-зеленые в тени, озаряются аметистово-фиолетовыми и розоватыми отблесками еще невидимого солнца. Доведется ли ему