Читать «Сень горькой звезды. Часть вторая» онлайн
Иван Разбойников
Страница 35 из 120
Полно вам, господа, восхищаться! От спасителя ли Сибири этот черный ангел ниспослан был? Или, может быть, наоборот, от лукавого? Кто их разберет: Советы ли от лукавого или партизаны Анненкова, или те и другие вместе. У советских на шапках кровь и пламя, у казаков – череп да кости. А разбойники что те, что другие: кинь на весы – ни один не перетянет.
Омскому Совдепу незваные защитники престола не ко двору. От желания поскорей их спровадить вымучили приказ: «Разоружиться – и по домам! А иначе – вне закона и расстрел на месте». В дружине Совдепа речники и железнодорожники – количественный перевес на их стороне.
«Боевое оружие не сдадим! – сверкнул именной шашкой Анненков. – Мы партизаны казачьей республики! С нами Бог!»
«И атаман Анненков!» – дружно отозвались ему верные фронтовики-казаки. «А еще – Ермаково знамя, – добавил атаман. – Все на конь!» И понеслись по мостовым города дети дьявола. Вихрем ворвались в войсковой Никольский собор. Перекрестился, припал на колени перед казачьей святыней – Ермаковым знаменем Анненков: «Клянусь собрать вольнолюбивое сибирское казачество и восстановить войсковой круг под Ермаковым прапором. Клянусь создать сибирскую казачью республику...» И приказал свернуть все знамена.
Не потерпел святотатства, кинулся на их защиту седовласый попик, но перехватил его за бороду меднолицый и раскосый подъесаул-татарин, шепнул на ухо: «Помешкай, батюшка, а то рассеку до яиц!» И от святой иконы свечку к поповской бороде поднес. Затрещало и запахло паленым.
Запахло паленым вокруг партизан Анненкова, и пришлось им уносить из города ноги. Власть разделилась натрое: в городе Совдеп, вокруг, в станицах, Анненков, на железной дороге чехословаки.
От Тобольска до Семипалатинска храпят на переправах казачьи кони, вздымается под копытами степная пыль или чавкает болотная жижа – спешат в дальние станицы и глухие казачьи заимки атамановы гонцы сбирать под овеянные казачьей славой святые хоругви Ермака верных сынов Сибири в поход против жидов-инородцев, всемирной коммунии и красной от крови и пьянства сволочи.
На призыв встать за Отечество, православную веру и русского царя заподнимались потомки Ермаковых и оренбургских казаков, застучали по площадям подковами, заклацали затворами: «Целься точнее!»
Пламя от свечки казачьего собора заполыхало на всю Сибирь, и для красных запахло жареным. Совдеповцу Емельке Казакову припекло пятки и, чтобы не погореть, сбежал он с ближайшими приспешниками в непроходимые еланские болота, где и засел в займище, которое позже назовут Комиссаровым. По его пятам ворвались в станицу белоказаки. Предводитель полусотни Гонаго по не снятому в спешке флагу определил избу Емели-совдеповца и запалил с четырех углов. В пламени дико вопили и метались Емелины домочадцы: старики, жена, дети. А снаружи ухмылялся косоглазый подхорунжий и садил из нагана по окнам. Жирный дым заволакивал станицу и сползал к Иртышу. Пахло горелым мясом.
В дом к Разбойниковым ввалился хмельной и чумазый после пожара Евсей Клейменов. «Здорово живешь, Ванюша! – облапил он приятеля. – Хватит на печи с бабой тешиться – время постоять за Россию. Меня за тобой прислали – вступай в нашу сотню...»
«Ишь ты, какой горячий! – осекла Евсея Марья. Она с утра насмотрелась на басурманские выходки казаков Гонаго и про себя решила, что Ивану примкнуть к ним не даст, чего бы это ни стоило. Теперь хозяйка старалась выиграть время и потому непозволительно встряла в мужской разговор, как бы не замечая недоумения Евсея и нахмуренных бровей мужа. – Горячий ты, а щи мои горячее – как бы извинилась хозяйка и пригласила Евсея к столу: – Присядь-ка, побеседуем, чай, три года носа не казывал». А сама захлопотала, то к печи, то к столу, то к чулану. Вернулась из чулана с внушительной темно-зеленой бутылкой – драгоценной настойкой лекарственного девясила на перваче. При виде запыленного штофа Евсей шагнул к столу, но Марья опять его осадила: «Ополоснись сперва – руки, поди, в крови». «Почто хулишь меня, Марья! – осерчал на нее казак. – Руки я на земляков не поднял! Это Гонаго бешеный... А ты, может, думаешь, красные наших милуют?»
«Ладно, ладно, – успокоил обоих Иван. – Давайте лучше чокнемся. Настойка у Марии целебная: кабы не ее травы – не сидеть бы нам за одним столом. После контузии совсем обессилел я...» Иван тоже про себя решил, что с детоубийцами ему не по пути и решил отговориться болезнью. «Ерунда! – возразил Евсей. – Вскочишь в седло – на ветру оклемаешься. Это ты на печи раскис, а на службе проходят все хворости. Опять же присяга...» – «Навоевался я, сосед, досыта. Так навоевался, что ветер в трубе свистнет, а я пригибаюсь. Дверь хлопнет – на брюхо падаю. А шашку и из ножен вынуть сил нет». – «А что, цела твоя шашка?» – удивился Евсей. Ему еще с фронта помнился Иванов златоустовский клинок с георгиевским темляком и наградной надписью: «За храбрость».
Иван встал, вышел в спальню и вернулся с шашкой в черных ножнах с инкрустацией серебром: «Сберечь-то я ее сберег, да видать по всему, что она мне уже не понадобится. Хочешь мою шашку?» Не ожидавший такого оборота, Евсей словно огурцом подавился, заикал и полез целоваться: «Ванюша, друг! – но опомнился и подозрительно глянул: – А ты чем воевать будешь? Подхорунжий велел всех казаков к вечеру под ружье собрать: завтра дальше выступаем». «Дак ты чо, Евсей, не видишь: хворый он – одна нога в могиле, какой с него вояка? Единственную ценность в избе – шашку серебряную и ту тебе на святое дело, как другу, благословил. – Марья переполошилась словами Евсея и понесла по кочкам без остановки. – Доложи, что лежит Иван – все соседи подтвердят. Полегчает – прибудет в отряд. Чай, не на один день развоевались».
«Доложить – оно всяко можно, – многозначительно согласился Клейменов. – Можно и доложить, ради соседского уважения». Евсей зашарил глазами по избе, надеясь обнаружить что-нибудь ценное. Но на глаза ничего не подвертывалось: не успел разжиться Иван. И тогда вестовой вспомнил: «Коня у меня заводного нет. Одолжи на время своего Ворона».