Читать «Иван Крылов – Superstar. Феномен русского баснописца» онлайн
Екатерина Эдуардовна Лямина
Страница 94 из 215
Свой поэтический оммаж он открывает символическим ночным пейзажем, где над имперской столицей возвышается купол Исаакиевского собора, «громадный, спокойный, величавый», его серебрит луна и венчают звезды. Во второй части рисуется солнечное зимнее утро, на фоне которого по Петербургу движется многолюдная траурная процессия, подобная «королевскому кортежу», ибо тот, кого провожает толпа, и в самом деле был королем (lui-même était un roi). «Скипетр его, – пишет Лепа, – был тем божественным скипетром, который Господь вручает гению», и Крылов, счастливый соперник великих баснописцев всех времен, «властвовал над умами». Финал поэмы воспаряет на высоты метафизики: подобно тому, как сияют в ночных небесах звезды над собором, Крылов продолжит сиять грядущим поколениям, и смерть не властна над ним.
Так внимательный иностранец с легкостью проговаривает то, перед чем останавливались русские, – указывает на некую царственность Крылова как самую очевидную аналогию для его исключительного культурного статуса.
5
Распространение мемориальных экземпляров. – Стихотворные эпитафии
Крылова не стало!.. Весть об этом горестном событии уже несется теперь по всей России и, конечно, во всех концах нашего неизмеримого отечества, где только читают по-русски, принимается с одинаковым, искренним соболезнованием, —
эти слова «Санкт-Петербургских ведомостей»[1120] вполне отражали реальную ситуацию. Проводниками информации служили газеты, прежде всего столичные, а также «Московские ведомости», в которых перепечатывались материалы петербургских изданий[1121]. «Известие о смерти и погребении И. А. Крылова», составленное из двух публикаций «Северной пчелы», оперативно появилось в ноябрьском номере «Журнала Министерства народного просвещения» – официального издания, читателями которого были далеко не только чиновники уваровского ведомства[1122].
В результате пару месяцев спустя весть о кончине и торжественных похоронах баснописца достигла даже отдаленных губерний. Однако откликов оказалось немного. В основном они исходили от людей, лично знавших Крылова, но обойденных организованной Ростовцевым рассылкой и теперь желавших все-таки получить прощальный подарок баснописца.
Явно библиофильский интерес проявил Е. А. Энгельгардт, педагог (в прошлом директор Царскосельского лицея), в то время редактор «Земледельческой газеты». Уже после похорон, 15 ноября, Плетнев записывает: «Энгельгардт <…> себе выпросил через меня у Ростовцева экземпляр приглашения на похороны Крылова с книгою его басен»[1123]. С подобной просьбой обратился к Вяземскому и москвич Александр Булгаков: «Нельзя ли доставить мне один простой экземпляр басен покойного Крылова? Если бы я был в Петербурге, я верно бы попал в раздел ваш»[1124].
Князя Шаликова, старинного знакомого баснописца, известие о его смерти застало в Одессе. Оттуда он 5 февраля 1845 года писал Вяземскому:
Милостивый государь, князь Петр Андреевич!
С берегов Черного моря от души самой белой в привязанности к Вам многими сердечными узами, которые нигде и никогда не охладеют, прошу ваше сиятельство принять на себя великодушный труд ощастливить меня доставлением драгоценного памятника о дедушке Крылове – завещанного им каждому чтившему и любившему его – экземпляра басен, из которых первые привез мне равномерно незабвенный Иван Иванович Дмитриев для моего журнала[1125].
Ростовцев, в распоряжении которого находились остатки книг в траурном оформлении, охотно шел навстречу. Сохранилось его письмо к Вяземскому, где, в частности, говорится: «С особенным удовольствием исполняю желание вашего сиятельства и посылаю при сем два экземпляра Басен И<вана> А<ндрееви>ча»[1126].
Впрочем, живший в Москве крупный библиофил, бывший «проконсул Кавказа» А. П. Ермолов, получив присланную ему с оказией книгу, ответил Ростовцеву благодарностью довольно ядовитой:
Редко весьма бывая на глазах покойного, я не удивился бы, если б не сохранил он для меня места в воспоминании своем, но, скорбя о том, я, конечно, много утешен, что вы, милостивый государь, не остановились поместить меня в число удивляющихся высокому дарованию писателя, которым справедливо гордиться могут соотечественники[1127].
Видимо, мемориальный экземпляр достался Ермолову по статусу почетного члена Академии наук (а ранее – Российской академии), то есть в некотором смысле коллеги Крылова. В военной среде также хорошо знали басню «Булат», которая считалась откликом на его скандальную отставку. Как бы то ни было, дар Ростовцева лишний раз напомнил раздражительному генералу о том, что он отстранен от той единственной деятельности, которую считал достойной себя.
Дошло наконец до курьеза. 16 декабря Булгарин комически жаловался в «Северной пчеле» на простодушных провинциалов, нередко воспринимающих редакцию газеты как «комиссионерство» и обременяющих ее просьбами и поручениями. «Что сказать, например, почтенному господину, который требует от нас, чтоб мы выслали ему экземпляр Басен Крылова, потому только, что и он знал Крылова, и что в Северной Пчеле было объявлено, что всем знакомым Крылова разослано было по экземпляру басен на память!» – восклицал он[1128]. Этот вологодский поклонник баснописца[1129], очевидно, обратился в «Пчелу», прочитав там следующее: «В последние минуты жизни Иван Андреевич изъявил желание, чтобы всем помнящим о нем было послано на память по экземпляру его басен»[1130].
Примерно тогда же Ростовцев получил письмо из города Кадома Тамбовской губернии. Его автора, литератора-любителя А. И. Нестерова, несомненно, вдохновили те же строки столичной газеты:
При получении горестного известия о кончине великого нашего баснописца чувство умилительной скорби тотчас излилось в следующей эпитафии, которую посылаю к вашему превосходительству как распорядителю всего, что относится до покойного.
Прочтя о последнем желании покойного, чтобы всем помнящим его были посланы на память басни его, я подумал с усладительною горестию в сердце, что и я принадлежу к числу тех, коими занят был в предсмертные минуты бессмертный поэт, потому что более моего помнить и уважать покойного, кажется, невозможно!..
Нестеров не просил у Ростовцева экземпляра басен; он сам послал ему плод своего поэтического досуга – эпитафию Крылову:
Плени<в> весь русский мир могущим даром слова,
Умолк навеки наш единственный певец!
Вся жизнь ему плела невидимо венец;
Со смертью началось – бессмертие Крылова…
ноября 26. 1844. с. Валерино[1131].
Венец здесь упомянут неслучайно: по-видимому, на провинциального жителя, составившего представление о похоронах Крылова по газетам, особенное впечатление произвел именно лавровый венок на голове усопшего поэта[1132].
На этом письме, сохранившемся в архиве Ростовцева, обращает на себя внимание карандашная пометка: «г. Савельеву». Получив