Читать «СВО XVII века. Историческое исследование» онлайн
Илья Рыльщиков
Страница 73 из 114
Однажды ночью домой явился дед Данила. Утром он ушёл… Летом 1943 года родилась моя мама. То, что она не умерла от голода – это чудо не меньшее, чем то, что она была зачата. Сосала марлю с хлебным мякишем – выживала на Божью долю. Чудо и величайшая случайность её, и моя жизнь, и жизнь моих детей. Стрела не долетела, ядро упёрлось во встречный ветер.
В 1943 году дед пропал без вести, так ни разу и не увидев свою младшую дочь. Тогда же, при взятии Горловки Красной армией, во время фашистской бомбёжки, был поражён снарядом и сгорел дом, где жила бабушка Варя с тремя девочками. Больше у неё никогда не было своего дома – до 1970-х снимала углы, пока не умерла. Замуж она больше не выходила, хотя её звали – говорила, что раз похоронки нет, значит, Данила мой не погиб. Ждала…
Мой предок по другой линии – прапрадед Николай Покусаев в двух браках произвёл на свет пятнадцать детей, в том числе моего прадеда Егора. Из пятнадцати детей Николая до взрослого возраста дожили только двое – Егор и Матрёна, все другие умерли от болезней большей частью ещё младенцами. Семья моего предка не была каким-то исключением из реалий той жизни: на юге нынешней Воронежской области во время эпидемий в слободах, с населением до 10 тысяч человек, за месяц умирало по тридцать-сорок детей. Эпидемии приходили в селения чуть ли не каждый год.
Вдобавок ко всем его печалям, во время родов умерла двадцатисемилетняя жена Николая, моя прапрабабушка Александра, оставив мужа одного с малышами на руках. Вдовцу пришлось срочно жениться – буквально через два месяца после похорон. Благо нашлась подходящая вдова. После этого эстафета ежегодных детских смертей в семье моего прапрадеда и в нашей родной слободе Ширяевой продолжалась ещё лет десять или пятнадцать. Выжившие прадед Егор и его сестра Матрёна, конечно же, болели, как и все другие дети в семье, и они тоже лежали в горячечном беспамятстве. Но то ли здоровье их было покрепче, чем у других, а может быть, у ангелов-хранителей этих детей был внутренний стержень из стали. Так или иначе, эти дети выжили, не один раз пройдя мимо смерти, будто бы с жердочкой в руках по раскачивающемуся канату над пропастью.
Дети Егора, в том числе моя бабушка Прасковья, пережили голод и холод во время раскулачивания. Благо семью в Сибирь не сослали, зато месяц или два в начале года подержали в неотапливаемом амбаре. Родное селение пришлось покинуть. Но рабочие руки и в городах тогда были нужны – пришло время индустриализации. Потом на Русь, называвшуюся Советский Союз, пришла Великая Отечественная война. Семья прадеда находилась далеко от линии фронта, на территории Азербайджанской ССР и сравнительно легко перенесла войну.
В этом месте необходимо от частного перейти к общему. Множество других семей пережили геноцид во время войны. Такое происходило со всем населением Белорусской ССР, а в РСФСР в Смоленской, Орловской, Псковской и во всех других оккупированных фашистами областях. Тогда же Ленинград во время Блокады едва-едва выживал, превозмогая голод. И ведь мальчики 1923–1924 годов рождения в большинстве не вернулись с фронтов Великой Отечественной. Об этом говорит статистика.
В романе «Санькя» Захар Прилепин рассказывает реальную историю о пребывании в плену у фашистов своего деда Семёна Захаровича Прилепина. Если даже в её деталях имеется писательская выдумка, это ровным счётом ничего не меняет, потому что в реальной жизни во время Великой Отечественной такое случалось миллионы раз. Итак, Захар Прилепин пишет:
«Дедушка имел бронь: до сорок второго года его на фронт не брали – он был лучший комбайнёр в области. Они тогда поженились с бабушкой, хотя детей ещё не имели.
Но осенью 1942-го и дедушке пришло время отправляться на фронт.
Его часть попала в окружение, он оказался в плену. И в плену пробыл почти до конца войны. <..>
Любил вспоминать, как в плену ему погадал один старый серб и уверил, что жить деду до восьмидесяти лет.
– Люди умирали беспрестанно, каждый день, по нескольку человек, – говорил дед. – Спали рядом, чтоб теплее, все в ряд. Все разом переворачивались с боку на бок, несколько раз за ночь. Иной раз поворачиваешься, а рядом сосед уже околел, холодный лежит (…)
Бабушка говорила: в плену дед выжил оттого, что не курил. Немцы выдавали пленным табак и хлеб. Дед менял свой табак на хлеб у других пленных. За так не отдавал.
Саша думал иногда: винить ему деда за это или не винить? Не было бы Саши на белом свете, не получай дед лишний кусок хлеба за табак. Как обвинишь? Хочешь судить, езжай в ту неволю, выживи там три года, табак отдавая за так, когда другие меняют, вернёшься живой – и тогда можешь сказать что-нибудь.
Вернувшись из плена, дед весил сорок семь килограммов – а в нём роста метр восемьдесят три.
Ещё дед рассказывал: когда их освободили союзники-американцы, вышло так, что к своим он и несколько его товарищей отправились пешком. Шли по германскому селению с попрятавшимися жителями, в одном дворе, разыскивая где поесть, увидели бочку с белым мёдом. Пять человек их было – и все, кроме деда, кинулись мёд есть, руками, прямо из бочки. Дед предупредил своих доходяг, что напрасно они так делают, – не послушались. Наелись, и почти сразу же начало их рвать, крутить и корёжить. Так и умерли все, неподалёку от бочки».
Захар поведал в одном из интервью: «У меня дед начал воевать под Сталинградом. Он был пулемётчиком. Он воевал в пехоте. Уже взрослым человеком я понял, что это такое. На самом деле пехотинцы Великой Отечественной войны – это был одноразовый материал. Там никто не проживал не то что три года – месяц было прожить чудом (…) Я в детстве обратил внимание, что у него не было фронтовых друзей, как у Будулая или как в фильме „Белорусский вокзал“. У него было три ранения. Он говорит:
– Я ухожу в госпиталь, возвращаюсь – уже никого нет, ухожу, возвращаюсь – опять никого нет (…) У него шесть вторых номеров погибло, а от общего расчёта личного состава – несколько