Читать «Торговец дурманом» онлайн

тот, кто куда больше достоин её милости, нежели ты, Макэвой, ибо коли одно твоё слово стоит двух наших, то одно евонное – десяти твоих: я говорю о тебе, Эбенезер, который за неимением вокабул есть первейший и поэт, и ёбарь и в этой, и в любой другой таверне – Джон Мильтон и Дон Хуан Тенорио[51] в одной шкуре!

– Воистину, это возможно, – провозгласила Джоан, которая, случайно усаженная рядом с Эбенезером, потрепала его по руке.

– Во всяком случае, – улыбнулся Макэвой, – у меня нет доказательств, что он не поэт, поскольку я не слышал ни строчки из его сочинений.

– Как и у меня, что он не кто-то иной, – энергично подхватила Джоан, – а это похвальнее в обоих отношениях, чем я могу похвалить остальных. – Затем она чуть покраснела и добавила, – Должна признаться, что слышала, как говорят: «Выходи замуж за толстого, но люби тощего», потому как дружок упитанный чаще бывает весёлым и терпеливым мужем, зато костлявый – длинный везде и прыткий в постели. Правда, у меня нет доказательств.

– Проклятье, ну так ты его получишь! – вскричал Бен Оливер. – Размер – это не только длина. Когда под рукой у субъекта оказывается инструмент любви, то умоляю, не забывай о диаметре, ибо именно диаметр придаёт инструменту вес – в руке или в субъекте, если на то пошло! Нет, малышка, я уж останусь с моим жиром, как он остался при мне. Пухлый петушок – диавол курятника, а потому говорят: он топчет их полномочно!

– Это слишком серьёзный вопрос, чтобы оставить его неразрешённым, – объявил Макэвой. – Что думаешь, Том?

– Меня не интересуют дела плотские, – ответил Том, – но я наблюдал, что женщины, как и мужчины, получают наивысшее наслаждение от вещей запретных и не ценят побед, отрадных для священников или святых. Сверх того, полагаю, что трофей им вдвое милее по той причине, что его, для начала, непросто зацапать, а когда он добыт, он крепок и свеж, как выдержанный бренди, так долго протомившийся укупоренным в бутылке.

– Дик?

– Не вижу в этом смысла, – сказал Мерриуэзер. – Мужчину делает любовником не вес, а совокупность обстоятельств. Думаю, что наилучший любовник – мужчина в конце своих дней, который совершаемым актом прощается с этим миром и в миг наивысшего напряжения переходит в следующий.

– Что ж, – изрёк Макэвой, – вы в долгу перед Англией и должны дать ответ. Я предлагаю следующее: сегодня ночью каждый из вас обязуется, так сказать, приложить все усилия, а с проигравшего Джоан возьмёт восемь гиней. Таким образом, победитель получает славу для себя и себе подобных, а также сношение в придачу; проигравшие тем не менее получают сношение – двойное, да! – а мы с моей доброй женщиной – отбивные вместо котлет. Лады?

– Не со мной, – сказал Том. – Это жалкое состязание. Похоть, которая превращает мужчину в слюнявое животное, когда он обнимает любовницу, а после – в унылый овощ.

– И не со мной, – вторил Дик, – потому что будь у меня восемь гиней, я взял бы трёх потаскух и бутылку мадеры для последней пирушки перед тем, как закончить жизнь.

– Пресвятая Мария, что касается меня, то лады, – сказал Бен, – да с радостью, потому что твоя Джоан ни разу за последние два месяца не отведала старого Бена.

– И не отведаю, – жизнерадостно поклялась Джоан, – потому что вы потный вонючка, сэр. Вашим достижением послужит моё воспоминание о нашем последнем разе, когда я ушла в синяках и поруганная, как сука спаниеля из загона для борова, и мне понадобились многие притирания, чтобы избавиться от болей, и многие горячие ванны, чтобы вытравить запах. А по поводу пари: «да» или «нет» – остаётся решить мистеру Куку.

– Ну, пусть будет так, – пожал плечами Бен, – хотя если бы я знал тогда, что буду осуждён за мои тычки, ты сочла бы меня скорее быком, нежели боровом, а то и Минотавром. Что скажешь ты, Эбенезер?

Эбенезер уже внимательно следил за этой шуточкой и принял бы, наверное, в ней участие, но его переполненный гардероб не позволил выбрать подходящий фасон. Затем, когда Джоан Тост прикоснулась к нему, в руке, до которой она дотронулась, возникло покалывание словно под действием гальванических токов, и Эбенезер моментально ощутил ответный душевный подъём. Разве Бойль[52] не показал, а Берлингейм не преподал, что электрическое притяжение возникает в вакууме? Ну так в данном случае Бойль проявился в пустом поэте: нахальная девка вызвала в нём некое странное влечение, высекла искру из пустоты его характера и привела во внезапный ажиотаж.

Но придал ли ему идентичности этот укол? Напротив, едва Эбенезер увидел, какой оборот приняло словоблудие, и услышал, как Макэвой предлагает пари, он ещё сильнее воспламенился, пуще смешался; его рассудок принялся неистово метаться, словно загнанная крыса, и не сумел включиться в ситуацию. Чувства вздыбились, он ощутил близость момента, когда все взгляды сойдутся на нём с неким вопросом, на который от него захотят ответа. Это ожидание вкупе с покалыванием от прикосновения Джоан Тост и спешным поиском лица, с которым принять пари, произвели в нём тошноту, когда уши услышали вопрос Бена: «Что скажешь ты, Эбенезер?» – а два глаза встретились с десятью, ждавшими ответа.

Что же сказать? Что сказать? От избытка альтернатив перехватило горло, но стоило исторгнуть какую-то одну подобно пенной отрыжке, как остальные высасывали из неё газ. Взгляды становились всё насмешливее, оттенок улыбок изменился. Эбенезер побагровел, но не от смущения, а от внутреннего давления.

– Что тебя гложет, дружище? – Макэвой.

– Говори же, братишка! – Бен Оливер.

– Страсти Господни! Он лопнет! – Дик Мерриуэзер.

У Кука задёргалась бровь. Дрогнул уголок рта. Он сцепил и расцепил кисти, губы тоже, его чуть не вырвало от напряжения, но всё это было всухую, ложные потуги – личность не родилась. Он хватал воздух ртом и потел.

– Ох, – произнёс Эбенезер.

– Святая кровь! – Том Трент. – Он болен! Это газы! Парню нужен клистир!

– Ох, – повторил Эбенезер и после этого застыл – не произнёс больше ничего, не дрогнул ни одним мускулом.

К этому времени его поведение заметили другие завсегдатаи таверны, и несколько любопытных окружили его на месте, где тот сидел теперь неподвижный, как статуя.

– Эй, очнись! – потребовал один и пощёлкал пальцами прямо перед лицом Эбенезера.

– Его небось пришпилило вино, – предположил шутник и ущипнул поэта за нос, вновь без толку. – Точно, – подтвердил он, – малый замариновался им. Узрите, эта участь ожидает каждого из нас!

– Как вам будет угодно, – осклабился Бен Оливер. – Я скажу, что это обычный случай парализующего страха, и объявляю себя заведомым победителем, на том и кончено.