Читать «Европа Гутенберга. Книга и изобретение западного модерна (XIII–XVI вв.)» онлайн
Фредерик Барбье
Страница 10 из 83
Производство рукописей
«Глобальный вес»
Трудно оценить влияние последствий сугубо общих явлений, которые мы описали, на экономику письма, учитывая невозможность точно подсчитать количество рукописей, произведенных в каждую эпоху и в каждом регионе. Имеющийся в нашем распоряжении источник (сохранившиеся манускрипты) крайне несовершенен: каталоги неполны, рукописи хранятся не в том месте и даже не в том регионе, в котором были созданы; как следствие, нам приходится довольствоваться гипотезами о количестве утраченных рукописей, и чем дальше в прошлое, тем меньше уверенности. Ограничимся тем, что обрисуем в общих чертах ситуацию, детали которой от нас ускользают: речь пойдет не столько о выявленных или подсчитанных значениях, сколько об их распределении и общей тенденции, которую они обозначают[79].
ПРОИЗВОДСТВО РУКОПИСЕЙ В ГЕРМАНИИ, VIII–XV ВЕКА
Больше сведений имеется о ситуации в Священной Римской империи, где статистика указывает на существование четырех этапов, начиная с VIII века: 1) Начало Каролингского подъема IX века, позволяющего достичь уровня производства, которое снова встретится нам только в 1200-е годы. 2) За этим ростом следует понижение X–XI веков, которое, однако, больше походит на закрепление тенденции, чем на спад, поскольку мы остаемся на уровне, почти в два раза превышающем уровень VIII века, и столетие за столетием цифра увеличивается. 3) Восстановление роста очевидно, начиная с середины XI века и в XII веке, когда количество манускриптов в течение ста лет удваивается. XIII век, хотя и не с такими блестящими результатами, также вписывается в тенденцию роста, которая усиливается в XIV веке: производство рукописей в Германии растет тогда существенно быстрее, чем в Италии и особенно во Франции, стране, в которой кривая остается на одном уровне во время крупного кризисного периода 1330–1430 годов. 4) В XV веке количество манускриптов, наконец, вырастает в три раза по сравнению с предыдущей цифрой. Эта конъюнктура позволяет подчеркнуть две вещи: прежде всего, «кризиса 1000 года» не существует, низшую точку кривая, как нам представляется, достигает, скорее, в первой половине X века. А в завершение всего мы видим, что в Германии никогда еще не переписывали так много манускриптов, как в эпоху Гутенберга. По-видимому, в Италии это развитие происходит с опережением, тогда как во Франции оно начинается позднее. Проводившиеся время от времени проверки книжных фондов позволяют получить более точное представление об объеме рукописей в некоторых регионах: так, сохранилось 2600 манускриптов, созданных в Каталонии до появления книгопечатания, к которым следует добавить около 3000 рукописей, от которых остались только фрагменты (потому что они использовались для изготовления переплета и т. д.). Итого 5600 единиц, не учитывая полностью утраченные единицы. Естественно, в регионе циркулируют не только те рукописи, которые были созданы на месте, следует также учитывать те, что были завезены из других стран, главным образом из Италии и Франции[80].
Семиологический поворот
И снова история инноваций указывает преимущество приграничных зон (frontera испанской реконкисты), где всевозможных обменов больше и где они разнообразнее. Связь с античностью и translatio studiorum сначала устанавливаются при посредничестве внешних для христианского Запада цивилизаций. В багдадском «Доме мудрости» (832) переписывают Аристотеля, Птолемея, Архимеда, Эвклида, Галена и Гиппократа, чтобы изучать их и комментировать. Каталог Ибн ан-Надима, библиотекаря из Багдада, приводит перечень всех имеющихся в 987 году книг на арабском языке[81]. Парадоксальным образом разрушение халифата приводит к распространению модели столичного города в городах на окраинах: в IX веке быстрыми темпами ориентализируется общество Андалузии, Аль Хакам II (961–976) основывает самую богатую библиотеку Запада (арабские авторы говорят о 400 000 наименований) и привозит в Кордову восточных ученых и образованных людей. В XII веке блестящая интеллектуальная среда складывается в Андалузии: Аверроэс (ум. 1198) – главный философ арабо-мусульманского мира, его комментарии к Аристотелю известны на Западе к 1220-м годам, они послужат опорой для развития философской мысли Альберта Великого (ум. 1280) и Фомы Аквинского (ум. 1274)[82]. Присутствие еврейской диаспоры на всей территории средиземноморского бассейна еще больше благоприятствует культурному обмену, в том числе текстами и книгами, с Ближним Востоком (Каир, Византия) и Андалузией. Кордова также принимает Маймонида (ум. 1204), одного из крупнейших философов средневекового иудаизма. Когда начиная со второй половины XI века мусульмане отступают в Центральном Средиземноморье, роль нейтральной зоны и посредника между несколькими цивилизациями – арабо-мусульманской, византийской и западной – все больше берет на себя Сицилия. Палермо, эта бывшая столица калбитского эмирата, под властью нормандцев становится одним из самых крупных и космополитичных городов Европы. И хотя фигуры Фридриха II (ум. 125) и Манфреда остаются спорными, палермский двор XIII века тем не менее был одним из самых блестящих и образованных[83].
Столь разные события, как формирование и распространение философии Аверроэса, захват Константинополя (1204), прогресс реконкисты в Испании (победа в битве при Лас-Навас-Толосе, 1212), а также политика Фридриха II, способствовали размыканию западной мысли и ее сближению с платоновским и аристотелевским наследием. Платон ставит вопрос о том, как получить общие знания, исходя из частного опыта: идеи носят вневременной характер, но они причастны чувственному миру. Аристотель теоретически осмысляет систему слова как лингвистического знака: слово должно быть знаком чего-то, а следовательно, должно быть связано с чем-то вовне. Опыт функционирует как накладывание знаков, вложенных друг в друга: чувственный опыт (res, вещь) схватывается как знак вневременной идеи, слово произносится как знак вещи, письмо – как знак устной речи. Сила этого «семиотического треугольника»[84], который сочетает в себе знак (слово, vox), означаемое понятие (для Платона это опыт) и вещь в себе (для Платона это идея), начиная с XII века лежит в основе реорганизации человеческих знаний. Мы входим в мир опосредования и отображения, в котором рефлексия и манипулирование виртуальными объектами (словами и дискурсом) становится опорой для знания и его практического применения. Этот процесс сопровождается увеличением числа текстов и книг, размах которого позволяют передать попытки количественной оценки.
Инструментарий виртуальности имеет очень большую силу. Форма размышлений становится все более абстрактной, а мир становится «бумажным» до такой степени, что порой теряет свою непосредственную объективность. Размышления о картографии, астрономии или естественных науках показывают, насколько свойства реального мира отныне воспринимаются как самоочевидные, тогда как истинные категории становятся одновременно и рациональными, и сокрытыми. Модели также конструируются в материальной форме, и можно вспомнить, что первый глобус Земли был изготовлен в Нюрнберге Мартином Бехаймом (который сам был учеником Региомонтана) в 1492 году, в год трансатлантической экспедиции генуэзца Колумба[85]. Когда Галилей (1564–1642) пишет, что «природа написана на языке математики», он доводит этот образ мысли до крайности: мысль самоорганизуется на основе репрезентаций, которые позволяют чувственному миру функционировать подобно системе знаков, в данном случае математических моделей. Концепция «бумажного мира» обозначает, таким образом, целый комплекс категорий, моделей и артефактов, связанных с письменностью, при помощи которых осмысляется внешний мир. Применение абстрактной репрезентации (моделирования) может иметь огромную практическую ценность. Именно трактовка Птолемея в книге Imago mundi Петра Д’Альи, опубликованной Иоганном Вестфальским, и размышления о Птолемеевой модели вселенной натолкнут мореплавателей на идею добраться до Восточных Индий, повернувшись к ним спиной и отправившись на Запад[86].
Вскоре этот подход поставит проблему статуса религии и Откровения, поскольку венцом глобальной системы мысли (эпистемы, согласно Фуко) по-прежнему, в некотором гипотетическом смысле, должна была оставаться теология. Главные концептуальные сдвиги, затрагивающие теологию, в частности, касающиеся текстов, будут мало-помалу вторгаться и в другие области. Теория знака будет поначалу применяться по отношению к устному слову, которое отсылает к понятию, полученному из опыта, затем уже к вневременной идее, на которой оно основано. Эта логика распространяется на область письменности: написанное слово – знак устного, и текст тогда становится собранием знаков, которое само по себе может стать предметом для осмысления. Схоластика (scola, школа) разрабатывает метод анализа дискурса и его составляющих, опираясь на теорию знака и позволяя продвигаться в размышлениях. Для схоластики вселенная – организованное целое, в котором явления функционируют как знаки идеального мира идей – мира Бога. Дискурс, как совокупность знаков,