Читать «Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III» онлайн

кроет роза сном прозрачным.

Зимой до звёздочки Астарты

Доносит вьюга эдельвейсы,

Как рады инопланетяне

Неведомым надгорным песням.

А по Москве гуляют пальмы,

Цветут витрины магазинов,

И манекенные мещане

Магнолий созерцают диво.

Солнечный луч

В час, когда на башенной лесе

водит щёки умытое солнце,

и лазурный пиджак надевает

родовое хрустящее небо,

вынимает докучливый пращур

вихрь лежалый из снежных бензолов,

и цветастые усья выводит

сумасшедший на дутом подносе,

я взглянул на сверкнувшую плазму

  как рыбак, что не справился с рыбой,

и она теперь тащит весь город

  в швейных снах, в шерстяной суматохе:

ходит раб с временною авоськой,

   чешуя наряжается в жало,

в ручках амфор морящих отколот

  синещёкий, беспаспортный воздух.

Зверинец

Серое утро. Зверята спешат на работу.

Складки одежды похмельны и спины продрогли,

В лицах, однако, стабильное знанье успеха.

Как бы хотел я быть предан их стадному долгу,

Но не могу, нагнетая о пище заботы,

Ноги бесцельно влекут меня саблей проспекта.

Башня бьёт «десять». Забыв халхингольские ссоры,

Псы-сторожа в налокотниках ситцевых, синих,

Лилией жёлтой плюясь, сквернословя палату,

Не торопясь прибивают плакат к козырьку магазина.

Купите всё, вплоть до власти гнилья помидора,

Если дано превращать в бегемота зарплату.

Мой бюджет – нуль, он давно вкуса денег не знает,

Шкап опустел и карман табаком опорошен,

Раньше, признаться, я грош занимал по знакомым,

Раньше, признаться, я был окостюмлен, начёсан…

Втайне, признаться, я грош долговой презираю.

Вот и сную средь толпы скаковым насекомым.

Есть у меня в часы пик озорная забава:

Ловко пропасть в толчее разнобоя потока,

Вшой приторочиться к платью козы иль верблюда

И шантажировать щипом огрызок порока,

Пусть из авоськи блондинки подобием лавы

Валится наземь реальный, размноженный рубль.

Так и сегодня соблазна души не сдержал я.

– Эй, оборванец, гляди, с тротуара дороги

Две вожделеннопрекрасны вихрятся бумажки,

Приобретёшь на них пару перчаток-острогов.

– Нет, мне претит для желудка столовая кашка,

Я бы на таксомашине хотел покататься.

Гаммой неведного прихоти дрогнули клёны,

Из-за точёного шпиля цветка светофора

Автомобиль появляется ядеркой строгой,

Рдяны, брезгливы прожилки белков продувного шофёра,

Из-за навеса стекла светлячок пламенеет зелёно,

Чуждый, как город с его вездесущим налогом.

Ну-с. Я сажусь. Называю и время, и место.

Юркая лапка взвинтила расплаты рулетку,

И понеслись мы по трасс голубых перекатам,

Трубные сфинксы тянулись вдоль сабли-проспекта.

Ехали долго, быть может, в далёкой Бразильи Фиеста,

Пораскровавив быков-теодоров, окончилась Летой.

Нам улюлюкали вслед всполошённые стаи,

Стайки гиен кувыркались пред шинами, мыслили позы,

На перекрёстках мелькали забавные в джинсах мартышки,

С ними общались вараны все в складках вельветовой кожи…

Город спешил на работу, а серые старые мыши всё корчили рожи.

Птицы в клетке

Мы так долго боролись,

Что вовсе летать разучились,

Наших крыл ярлыки

Сам творец не сумел воссоздать.

От хозяев бежав,

Мы к творцу своему возвратились.

Мы летать разучились,

Творец нами сможет летать.

Как кому рассказать,

Как мы в утлом пространстве бесились,

Как о клеть грудью бились,

Пытаясь преграду сломать?

Ничего не могли,

И в крови наша мудрость родилась:

Мы летать не смогли,

Значит, клеть мы научим летать.

* * *

Приснилась мне епископа хромого

Летящая в беспамятстве коляска:

Лак-чёрная, как ряса умной Нокты,

Когда покрыты оси снежным взрывом.

И ты, средь куртизанок слишком прямо

Смеющаяся тёмному аббату,

Плечом клонилась.

На лёд с бряцаньем сыпались червонцы

И, корчась золотыми червяками,

От стрел дороги расползались к насту,

Под выбитыми вихрем колпаками.

И били, в злобе, в днище каблуками,

Как в барабан, на шутовском рыдване.

И верно в лоб неслась мне оголтело

Конь-пятерня; жужжал фаланг кнутина;

Настёгивал возничий рыхлокосый

И мёрзлый хлыст гремел дугой свинцовой.

Хоть блеск свинца сливался в силуэте,

Он дырку прорубил между глазами.

И я на миг почувствовал решимость:

Украсть тебя от них в беспечном прыге;

Но тут же струсил – непреодолимость

Под черепом прошлась чертой багровой.

И в подсознанье резко сбилась плаха;

И город лунный выкип в град затменья.

А экипаж всё нёсся, завывая,

И в развороты трахал бубенцами;

И прянув с кручи, проломляя воздух,

На вдавь подков и с рваными ноздрями

Нелепо рухнул, проклиная время

И проклиная опоздавших смелость.

Но прочь не унеслась тогда карета.

Прожорливой вертелась оси ближе.

И ты – плевком плеща за скудный ворот…

Притворен полукардинал кроваво-рыжий,

Ах, сапога протез на выю ставя,

Как фартук ката, вязь потна сутаны.

И с воем, взгромоздясь на тела куклу,

Разрезали живот мне веерами;

И грязный снег набили в место чрева;

И псом скакать, скакали, пред конями.

И, в дёснах сжав гипюр-перчатки память,

Пёс ринулся вперёд, пред лошаками,

Весь гладкий, лишаями, хвост скрутивши,

Где по нему не топали копыта,

Рвалась дворняга в лёд скорей, чем лани,

И мышь районными дворами.

И круг забытых снега бороздами…

Тянулись журавлиною зимою.

* * *

Театр самоубийц —

слишком дурной театр,

чтоб в белых тапочках

порхать

по жизни сцене.

Облачно дерево,

и вьются бесы в смене

сменяемых, как груши,

поколений.

И после, как кадык —

затычка телу в кресле, —

душа сама формулу отворяет

или проходит сквозь

стекла окошко?

И, как любовница,

Иисуса ожидает?

Или чурается?

И страшно ей немножко?

* * *

Верёвчатая леса разбухла и порвалась.

Рыба с крючком в разорванной губе

продолжала идти на нерест.

– Карлик с головой Бетховена, сможете ли вы,

стоя на лестничной клетке, зазвонить

в тысячи звонких колокольчиков,

режущих слух?

Плотина преградила течение реки.

И рыба с крючком в разодранной губе,

и карлик с головой Бетховена

разбились о бетонные сваи.

…Пустота. Тишина. Неизбежность.

Всё когда-то приходит к концу.

Соберу всю звериную нежность

И тебя, Пустота, на руках понесу.

* * *

Скука, тянущее состояние искусственного рая,

Сжился я с твоим всевидящим оком,

Сам стал я скукой длинной, долгой, весомой,

Как принцессы вздорная чёлка.

Импровизация

Не можется: не пишет друг из Кисловодска.

В пример поэтам с тростью не пойду по улице собак будить.

Ботинок уж не жмёт… но страшно петь, ещё страшнее жить…

Смотрю весну в окно – ужель и дружба здесь под стать

                                 трубе заводской?

Стряхнул я пепел на бумагу… Раньше мог гордиться,

что из дому сто раз на дню, с товарищем сбежав,

мог одиночество разыгрывать страдающий зував.

Так