Читать «Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III» онлайн

когда пращу раскроет,

Над поверхностью забвенья

Долго ль мне ещё пропрыгать,

Словно «блинчик» по реке?

Апрель 1986

* * *

Всё ближе край, всё глубже узнаю

О старости, о тщетности, о боли…

Бесцельно пресмыкание в юдоли,

Безумен эквилибр по острию.

Земля моя – в разврате и разбое.

Прости, Господь, я больше не пою.

Но прежде, чем совсем к Тебе приду,

Подай напиться из Твоей ладони

Той горькой влаги, что текла в Кедроне

В ту ночь ниссана, в том сыром саду,

Где страшный текст Своей финальной роли

В кровавом Ты разучивал поту.

Взгляни: опять сожжён Ершалаим,

Где был поток – там солоно и сухо.

Но всё-таки Ты преклоняешь ухо

К рифмованным стенаниям моим.

Ты Сам лукавый разум изменил,

Обогатив созвучьями простыми,

И вот теперь молюсь среди пустыни,

И шёпот этот сотрясает мир.

1987

Андрей Козырев. В городе уснувших мастеров

© Андрей Козырев, 2023

Существуют личности, которые становятся знаковыми для определённого времени и места. В конце 1980-х – начале 1990-х годов одной из таких фигур для России был поэт, философ и общественный деятель Олег Чертов. При жизни практически не публиковавший своих стихов, но заслуживший широкую известность как учёный, предприниматель и политик, он был убит в возрасте 37 лет, в последний день зимы високосного 1996 года, что многие восприняли как начало нового, тёмного времени. Это было правдой – после смерти Олега убийство неугодных власти лиц стало в Омске обычным явлением, погибло множество ярких людей, которые могли бы стать подлинной элитой региона и заложить основу для его возрождения. Погибших было много, но Олег был одним из первых – и единственным, кто писал стихи.

Основными учителями Олега Чертова в поэзии стали английские поэты-метафизики XVII столетия, а также русские поэты и философы Серебряного века. Многие стихи Чертова написаны в жанрах, нехарактерных для поэзии ХХ века и отсылающих нас к позднему Средневековью, Возрождению и барокко, – это такие жанры, как видение («Ночное происшествие»), мадригал («Я на деревья смотрел снизу вверх…»), послание («Три ангела»). Активное использование в поэтических текстах средневековых символов (животные как символы человеческих страстей, растения как символы добродетелей), образов из астрологии (Водолей, Сатурн, Млечный путь и др.), внимание к смене времён дня и года как метафоре перемены эпох, постоянное ощущение своего одинокого предстояния перед бесконечным небом, – всё это свойственно как изучаемой Олегом Чертовым литературе английского Возрождения и барокко, так и его поэзии.

Можно отметить многочисленные переклички между произведениями Чертова и английского поэта Джона Донна, в творчестве которого большую роль играют гамлетовские мотивы. Для Донна, как и для шекспировского героя, «вывихнутое время» вышло из колеи и место стройной гармонии мироздания занял неподвластный разумному осмыслению хаос, сопровождающий смену исторических эпох. В ставшем хрестоматийным отрывке из поэмы «Первая годовщина» поэт так описал свой век:

Все новые философы в сомненье.

Эфир отвергли – нет воспламененья,

Исчезло Солнце, и Земля пропала,

А как найти их – знания не стало.

Все признают, что мир наш на исходе,

Коль ищут меж планет, в небесном своде

Познаний новых… Но едва свершится

Открытье – всё на атомы крушится.

Всё – из частиц, а целого не стало,

Лукавство меж людьми возобладало,

Распались связи, преданы забвенью

Отец и сын, власть и повиновенье.

И каждый думает: «Я – Феникс-птица»,

От всех других желая отвратиться…[107]

Удивительно, насколько эти строки напоминают о стихотворениях Олега Чертова, написанных в конце 1984 – начале 1985 года, в период, когда казавшийся незыблемым советский государственный и мировоззренческий строй начал давать первые трещины:

Орешек пуст. Начинку извлекли.

Непостижимо, но плывёт доныне,

Уставив паруса берестяные,

Безумное судёнышко Земли.

Его уносит мутная струя,

И паруса бессильны и напрасны.

И кто-то древний, тёмный и ужасный,

Всплывает из глубин небытия.

Христос не оставляет нас в беде,

Пускай нелепа снасть берестяная:

Уже взмывает птица неземная,

Как светлый меч, пикируя к воде.

Темны, Господь, знамения Твои!

Ужели тварь слепая нас поглотит,

Стремительно идя на запах плоти,

Покуда птица ищет блик Любви?!

Традиционными для эпох позднего Возрождения и барокко являются стихи, отмечающие конец того или иного отрезка времени – дня, сезона, года. Привычка подводить итог пережитому на каждом новом жизненном рубеже – черта, свойственная мыслителям всех рубежных эпох. Интересно с этой точки зрения стихотворение Джона Донна «Вечерня в день святой Люции, самый короткий день в году», отмечающее спуск человека на самое дно годового и жизненного цикла, период наибольшего возрастания власти тьмы:

Настала полночь года – день святой

Люции, – он лишь семь часов светил:

Нам солнце, на исходе сил,

Шлет слабый свет и негустой,

Вселенной выпит сок.

Земля последний допила глоток,

Избыт на смертном ложе жизни срок;

Но вне меня, всех этих бедствий нет,

Я – эпитафия всемирных бед…

Насколько этим стихам созвучны последние строки Олега Чертова, написанные им незадолго до собственной гибели! Возможно, автор прямо ориентировался при их написании на образный строй и величественную просодию поэзии английского Возрождения:

Тяжёлый год – астральная Змея.

Крест для Христа, венец для страстотерпца.

И снова бунт – единственное средство.

Сомкнул уста усталый Илия.

Средь мрака, суеты и непотребства

Осиротела Родина моя…

Интересно и то, какой автопортрет даёт в своём стихотворении Джон Донн. В нём изображён человек, ощущающий своё ничтожество в соприкосновении с бесконечностью и вместе с тем заряжающийся от этой бесконечности токами вселенского бытия:

Влюблённые, в меня всмотритесь вы

В грядущем веке – в будущей весне:

Я мёртв. И эту смерть во мне

Творит алхимия любви;

Она ведь в свой черёд —

Из ничего все вещи создаёт:

Из тусклости, отсутствия, пустот…

Разъят я был. Но, вновь меня создав,

Смерть, бездна, тьма сложились в мой состав…

Подобным образом писал о себе и Олег Чертов:

Всё ближе край, всё глубже узнаю

О старости, о тщетности, о боли…

Бесцельно пресмыкание в юдоли,

Безумен эквилибр по острию.

Земля моя – в разврате и разбое.

Прости, Господь, я больше не пою…

<…>

Ты Сам лукавый разум изменил,

Обогатив созвучьями простыми.

И вот теперь молюсь среди пустыни,

И шёпот этот сотрясает мир.

Эта философия человеческой личности, величие которой заложено в её ничтожестве, а возможность обретения бесконечного смысла – в отсутствии собственного значения, вызывает в памяти программный текст эпохи Возрождения – «Речь о