Читать «Парус в горах. История о тех, кто живет там, где другие не выживают» онлайн
Андрей Вячеславович Кирсанов
Страница 73 из 105
Однажды по радио объявили, что на продуктовые карточки, на мясные талоны на Конном рынке будут давать яичный порошок. Наши [хлебные] карточки, моя – на 125 грамм и мамина – на 250 – остались на столе, а с продуктовыми, моей и своей, она ушла на Конный рынок. Мама упала перед санитарной машиной, и ее положили в эту машину и увезли в госпиталь. Я ничего не знала. Не приходит домой сутки, двое, трое… Мама получала зарплату 8-го и 22-го числа, и 8 июня мама отправила бабушку с братом в деревню, в Новгородскую область, Боровичский район, а я должна была с ее получки поехать, то есть 22-го числа. А 22 июня началась война, и мы остались с мамой вдвоем.
И вот она ушла за яичным порошком и не вернулась… На третьи сутки я поднялась, взяла карточки и, держась за стенки, пошла в булочную. Туда хлеб привозили на лошадях, потом лошадей всех съели и стали возить на «полуторках». Стояли большие очереди, поскольку хлеб с опозданием завозили, и вообще очередь вставала заранее. Когда подошла моя очередь, я попросила продавщицу: «Тетенька, отрежьте мне за два дня. Мама не пришла, трое суток уже. Но, может, придет». И она отрезала мне хлеб. Она отрезала вот так, вдоль буханки, и положила на весы. И еще она добавила маленький кусочек. Мне очень хотелось есть, и я, естественно, потянулась за этим кусочком, чтобы запихнуть его в рот. И в это время другая рука схватила этот хлеб, лежащий на весах. Парень, подросток постарше меня, сразу начал пихать хлеб в рот. И я, естественно, тоже начала у него отнимать хлеб. Мы, оба дистрофики, упали. И, отнимая этот хлеб друг у друга, мы его, конечно, съели и собрали крошки с пола. А когда я поднялась и попросила тетеньку отрезать хлеба еще, «хотя бы за один день», она сказала «давай карточку», на что я ей ответила: так карточку вы мне не отдали. В итоге у нее карточки нет, у меня карточки нет, на полу карточки нет. То есть хлебных карточек нет, продуктовых карточек [моих] тоже нет.
Я пошла домой умирать. Легла. Умирать не хотелось.
Очень много было вшей. Рукой вытаскиваешь сразу несколько штук. Бабушка рассказывала, что, когда корабль тонет, с него бегут крысы. И когда человек умирает, так с него бегут вши. Наверное, у меня уже были галлюцинации, когда я вернулась без карточек домой. И лежа на кровати, я вдруг увидела такую картину: горы, и на них пасется стадо овец или коз… И от меня уходили вши, я понимала, что умираю.
Мне было недалеко до Невского, 174, там был исполком. Только там я могла получить карточки, другого [адреса] не знала, ведь мама получала карточки, а не я.
Вышла на улицу Исполкомскую, дошла до Невского, повернула. Здесь находился наш исполком Смольненский. Вошла. Там еще было несколько ступеней, и я уже не смогла идти, решила ползти. Какой-то мужчина увидел, что я ползу. Подбежал. И чувствую, меня подхватили сильные руки. Слышу: «Тамара, а почему ты не эвакуировалась со школой?» (Школа была напротив Невской лавры.) Это был отец Кириллиной Аллочки, с которой мы вместе учились. Все четыре года сидели за одной партой и дружили. Объяснила ему, что ходила весь сентябрь в школу, и никого там не было, мне никто ничего не говорил. Он сказал, что в октябре Аллочку и других детей эвакуировали. Я ответила, что в октябре уже туда не ходила. Говорю ему это, а он меня берет на руки и несет в конференц-зал. Там 14 подростков, им по 14–16 лет, они все старше меня. Он меня туда принес и сказал: «Сейчас придут “полуторки”, и мы вас отвезем в госпиталь, вас подлечат. А потом вы будете жить на Центральном телефонном узле, а учиться на Некрасовской АТС». Там были как раз эти классы, и нас там учили, как срастить кабель, как заменить его. Готовили сандружинниц. Мы ремонтировали только подземные магистральные кабели, а распределительные шли воздушкой.
Помогали нам солдаты, которые были на этом телефонном узле. Кабель прокладывается, потом его надо прозвонить – всему этому нас учили. Телефоны были очень простые. Висел вот такой ящик, аппарат номер 8, на нем две кнопки – А и Б. Нажимаешь кнопочку, и на одном из этих номеров – на А или Б – тебе отвечает телефонистка и соединяет. И этот телефон несложно было отремонтировать. Но чтобы загорелась у телефонистки лампочка, когда ты нажимаешь кнопочку, к этой кнопочке надо было подводить «землю». Одним словом, учили нас ремонтировать телефон, заменять кабель – его надо было срастить, спаять, надеть муфту, запаять. Одновременно готовили из нас санинструкторов, читали лекции. В декабре 1942 года нам вручали удостоверения: «монтер-спайщик», «сандружинник», где было написано «с правом работы в военное время», и третье удостоверение – о том, что являюсь бойцом МПВО[24] и уже приписана как боец к 53-му домохозяйству.
В Ленинграде многие ушли в ополчение, и была местная противовоздушная оборона. И мы, бойцы, гасили «зажигалки»[25]. На чердаках были щипцы, тяжеленные щипцы (чтобы хватать ими зажигательные бомбы и тушить их в бочках с водой или песком). И мы таскали воду в бочки или поднимали песок на крышу, на чердак. Такими были бойцы МПВО, как и я.
Мы жили на Фонтанке, 14. Там недалеко был мост, где «Чижик-Пыжик». Туда принято бросать монетки.
— От мамы, соответственно, никаких вестей не поступало?
– Никаких. О маме я узнала 18 января 1943 года…
Я шла домой, чтобы переодеться, был день прорыва блокады Ленинграда. Мне нужно было пройти со Среднего проспекта и выйти на Большой, выйти на этот мост. Через мост я перешла к началу Дворцовой площади – началу Невского, по