Читать «Вальс оставь для меня. Собрание сочинений» онлайн
Зельда Фицджеральд
Страница 50 из 109
Второпях одеваясь, Алабама подсматривала за танцовщицами через стык между пыльными половинами занавеса.
Несовершенства Стеллы, интриги Арьенны, заискивания, борьба за первую линию – в проникающих сквозь стеклянную крышу, словно бы окруженных рвами солнечных лучах вся эта возня представлялась ей потоком разглядываемых извне, падающих, лебезящих, семенящих насекомых в стеклянной банке.
– Личинки! – с презрением выговорила подавленная Алабама.
Ей бы надо было родиться в балетной среде или принудить себя полностью с ней порвать. Задумываясь о том, чтобы уйти из профессии, она чувствовала себя больной матроной. По всей видимости, мили и мили па-де-буре все же проложили тропу, неизбежно ведущую в определенном направлении.
Умер Дягилев. Имущество великого деятеля Ballet Russe лежало, загнивая, в каком-то французском суде – получать прибыль он так и не научился.
Некоторые из танцовщиков летом выступали у плавательных бассейнов в Лидо, развлекая пьяных американцев; некоторые устроились в балетные труппы мюзик-холлов; англичане вернулись в Англию. Прозрачные целлулоидные декорации «La Chatte», которые пронзали зрителей серебряными мечами прожекторов от Парижа до Монте-Карло, от Лондона до Берлина, были свалены под табличкой «Не курить» в сыром, кишащем крысами пакгаузе близ Сены, запертые в каменном тоннеле, где серый свет от реки плескался над темной землей, сочащейся влагой, и над мокрым, изогнутым дном.
– Зачем все это? – спрашивала Алабама.
– Ты не сможешь вот так, ни за что ни про что, вычеркнуть из жизни потраченное время, и труды, и деньги, – отвечал Дэвид. – Давай попытаемся что-нибудь организовать в Америке.
Ее трогало такое его отношение. Но она знала, что никогда не будет танцевать в Америке.
Во время ее последнего урока то появляющееся, то исчезающее над стеклянной крышей солнце совсем пропало.
– Ты же не забудешь свое адажио? – спросила мадам. – Будешь присылать мне учеников из Америки?
– Мадам, – неожиданно ответила Алабама, – как вы думаете, у меня еще есть шанс поехать в Неаполь? Нельзя ли попросить вас безотлагательно встретиться с тем господином и сказать ему, что я готова к отъезду?
Заглядывать в глаза этой женщины было все равно что разгадывать оптическую иллюзию: черно-белые пирамидки – то шесть, а то семь квадратов.
– Что ж! – сказала она. – Я уверена, что эта вакансия пока открыта. Прямо завтра готова выезжать? Чтобы не упустить время.
– Да – ответила Алабама, – я поеду.
Часть четвертая
I
На привокзальном рынке из зеленых жестяных конусов торчали георгины, похожие на бумажные веера поверх пакетиков с попкорном; вдоль газетных прилавков штабелями громоздились апельсины, как пули Минье[174]; в каждой витрине buffet de la gare[175] красовалось по три американских грейпфрута – этакие рекламные шары гастрономического ломбарда. Между вагонными окнами и Парижем висело тяжелое одеяло влажного воздуха.
Дэвид с Алабамой наполняли густым табачным дымом спальный вагон второго класса. По звонку Дэвида им принесли дополнительную подушку.
– Если тебе что-нибудь понадобится, всегда можешь на меня рассчитывать, – сказал он.
Алабама заплакала и проглотила ложечку желтого успокоительного сиропа.
– Тебе до тошноты надоест отвечать на расспросы знакомых…
– Когда будет улажен вопрос с квартирой, я тут же поеду в Швейцарию… а Бонни отправлю к тебе по первому зову.
На подоконнике нагревалась шипучка «перье». Дэвида душила вагонная затхлость.
– Неразумно покупать билет во второй класс. Ты позволишь мне договориться, чтобы тебе дали место в первом? – спросил он.
– Я бы предпочла с самого начала прочувствовать, что могу обходиться своими средствами.
Груз ответных реакций обоих воздвигал меж ними неодолимую преграду. Близкую разлуку сковала горечь подсознательного облегчения – прощальные слова тонули в бесчисленных непрошеных ассоциациях и заглушались платоническим отчаянием.
– Кое-какие средства я тебе пришлю. А теперь мне пора.
– До свидания… Постой, Дэвид! – окликнула она, когда вагон уже дрогнул. – Следи, чтобы мадемуазель покупала Бонни белье только в универмаге «Старая Англия»…
– Я распоряжусь… до свидания, дорогая!
Алабама втянула голову в сумрачный, будто бы готовый к спиритическому сеансу вагон. Ее отражение в зеркале сделалось плоским, словно каменный барельеф. Выбранный ею дорожный костюм совершенно не годился для второго класса – создательница его, Ивонна Дэвидсон, вдохновлялась Парадом перемирия[176]: небесно-голубой капюшон и летящая накидка оказались чересчур пышными для узких, шершавых полок под ажурными чехлами. Алабама сочувственно перебирала в уме свои планы, по-матерински утешая саму себя, как плачущего ребенка. С maîtresse de ballet[177] ей предстояло увидеться только через день после прибытия. Мадемуазель подарила ей росток агавы – очень мило с ее стороны, но Алабама, к сожалению, забыла его дома, на каминной полке. В бельевой корзине лежала нестираная одежда, но при подготовке к переезду мадемуазель, чего доброго, упакует ее вместе с постельным бельем. Оставалось надеяться, что Дэвид отправит постельное белье курьерской службой. Сборы обещали быть несложными: имущества у них было всего ничего: выщербленный чайный сервиз, купленный на память о путешествии из Сен-Рафаэля в Валенсию, несколько фотографий (она, к своему огорчению, забыла дома ту, где Дэвид позирует на террасе в Коннектикуте), кое-какие книги и упаковочные клети с полотнами Дэвида.
Вдали, как раскаленный кильн, еще полыхал расцвеченный электрическими вывесками Париж. Под колючим красным одеялом у Алабамы потели руки. В вагоне пахло как в мальчишеском кармане. Под стук колес ее мысли упрямо складывались в какую-то абракадабру:
Прекраснейшая левая рука
Движеньям задает волшебный ритм,
Пленяет воздух, неустанна и легка,
И каждый взмах ее неповторим.
Алабама встала, чтобы найти карандаш. А потом приписала:
Как гомон птиц, что рвется в облака.
Тут она спохватилась: не утеряно ли письмо?.. нет, оно лежало в маникюрном футляре.
Очевидно, ей все же удалось подремать – в поезде сразу не определишь. Разбудил ее топот в коридоре. Не иначе как доехали до пограничного пункта. Она нажала на кнопку звонка. Время шло: никто не откликался. В конце концов на пороге возник субъект в зеленой форме – ни дать ни взять дрессировщик цирковых зверей.
– Водички? – заискивающе попросила Алабама.
Субъект недоуменно озирался по сторонам. На его гладком зачарованном лице не мелькнуло ни тени понимания.
– Акуа, дэ л’о, воды, – не сдавалась Алабама.
– Фройляйн звонить, – прокомментировал он.
– Да вот же, – нашлась Алабама.
Она замахала руками, будто поплыла кролем, а потом робко изобразила нечто среднее между утрированными глотками и полосканием горла. Теперь ее глаза выжидающе сверлили проводника.
– Нет, нет. Нет! – в тревоге крикнул он и выскочил из купе.
Достав свой итальянский разговорник, Алабама позвонила еще раз.
– Do’… veh pos’… so com… prar’… eh ben… zee’… no