Читать «Сторож брату своему» онлайн
Леонид Израилевич Лиходеев
Страница 96 из 182
Заявление это, даже не дочитанное до конца, возымело действие отчаянного сигнала.
Как из развороченного муравейника ринулись на улицы толпы — к лавочкам, к палаткам, к бакалейным магазинам — скупать муку, сахар, керосин, соль, мыло, спички и все прочее, что можно унести враз.
Заведующие торговыми отделами, мокрые от пота и страха, кричали в телефоны, отбивали телеграммы: иссякли фонды, грузите товар, везите, везите, по политическим соображениям мы не можем оставаться с пустыми полками!
Милиционеры, напуганные не меньше толпы, пытались вразумлять, разгонять, расталкивать, но заявление ТАСС гудело бедственным сигналом и в них.
Пять дней приграничные местечки и городки насыщались бакалеей, которую везли и везли поезда, грузовики, фуры, чтобы, по политическим соображениям, не иссякали фонды.
К субботе очереди омельчали, люди утихомирились. Генерал армии Павлов приказал помочь местным властям из своих военных запасов.
— Миш… ну, ты там крутишься… Как же все-таки?..
Что ему сказать, Степе Федосееву? Но Степа будто сам испугался своего вопроса, насторожился: уместно ли встречать таким настроением товарища, прибывшего из штаба округа? Сдвинул серьезно брови, сказал, кашлянув:
— Конечно, той паники, как неделю назад, уже нет… Спали-то одетые… Сейчас бойцы раздеваются… Миш… Командира сорок четвертого полка майора Гаврилова будем обсуждать двадцать седьмого числа… Персональное дело… Паникер…
Михаил Суровцев молчал. В Четвертой армии паникеры— сам начальник отдела политпропаганды бригадный комиссар Рожков… Полковой комиссар Пименов — тоже паникер… Велено строго предупредить. Но у армии нет тылов. Нет и — все! Там, в расположении штаба, сейчас концерт, в Кобрине. (Михаил Суровцев глянул на часы, было уже одиннадцать.) А здесь, в Бресте, концерт артистов московской эстрады.
— Степа, — спросил Михаил Суровцев, — а ты почему не на концерте?
— Ребенка не с кем оставить. А без Лиды я никуда…
Федосеев истолковал вопрос по-своему: не нравится товарищу из штаба настроение капитана Федосеева. Надо выпутываться.
— Здесь — тихо, — твердо сказал Степа, пытаясь прочесть в глазах Михаила Суровцева, как быть и что говорить.
— А там?
— Там? Кто их знает… Может, у них там маневры все время…
— Ну и у нас завтра — маневры.
Федосеев не выдержал, придвинулся:
— Миш… Двести второй полк только закончил плановые стрельбы… Весь запас расстрелял… Миш… Ну — как же? Слышь? Там у них — тяжелые танки, из крепости видать, с костела… Как же наши тэ двадцать два? По воробьям? Точкисы тридцать восемь миллиметров? Сорокапятимиллиметровые против тяжелых?
Сказал и спохватился:
— Но, конечно, договор… В общем, пока тихо, конечно… Сандалов тебя в штаб сорок второй посадит, к Васильеву… Учения, конечно, проведем… Тут у нас дом в Пугачевске загорелся…
— Где это?
— За Муховцом… Красивое место, завтра увидишь.
— Потушили?
— Тушат… Да дом такой, что и тушить не надо.
— Отправляй, — вдруг жестко сказал Михаил Суровцев, — завтра же отправляй!
— А как Миша?! — подскочил Федосеев, вмиг сообразив: сказано о Лиде, и быстро-быстро — Миш, это же по партийной линии, как минимум… Миша! Все видят, все знают… Хозяйкин сын (обвел головою комнату) пропал куда-то, как в воду… Хозяйка тоже платы не требует, как ждет чего-то… Шкаф подарила: пользуйтесь, вешайте…
— Сын молодой?
— Призывной… Лет восемнадцать… Да не он один…
Лидочка внесла сковороду, поставила на стол, все так же виновато-застенчиво улыбаясь.
Федосеев:
— Вот Миша говорит — ехать тебе надо…
— Я бы поехала, Степа… Тебе неприятности будут…
— Ну, будут! — вдруг осерчал Федосеев. — Ну, будут! Утром на военторговском драндулете поедешь! Собирайся!
Погас свет.
— Тьфу, — огрызнулся в темноте Степа, — это здесь оттает… Говорят, электростанцию строили еще до революции…
Вошла хозяйка с лампой. Лампа горела хорошо, будто зажгли ее заранее. Лицо хозяйки, высвеченное лампой, было непроницаемо — большие глаза под темными широкими бровями, длинноватый нос над учтиво растянутыми губами: что там она думает — черт ее знает. Хозяйка поставила лампу рядом со сковородой, пошла к двери.
Лидочка вынесла ребенка в соседнюю комнату, уложила в темноте, вернулась к столу.
— За то, чтобы тебя завтра здесь не было, — усмехнулся Михаил Суровцев, подняв и поставив стакан.
— Завтра видно будет, — застеснялась Лидочка.
— Делай, как приказано, — строго сказал Федосеев, — и давай прибери… Мы еще побалакаем, что-то спать не хочется…
— Так он же устал с дороги…
Михаил Суровцев и слушал Степу и не слушал. Квартира в крепости — это хорошо. А как же, если Лидочка уедет? Ну, ненадолго же. Пока прояснится. Не война же. А почему не война? Страшно подумать. Ты в крепости бывал? Красиво. Да. За Муховцом красиво, в крепости красиво — везде красиво.
Крепость эта удручала Михаила Суровцева. Когда-то, в давние времена, она, наверно, годилась для дела. А теперь… В двадцатом году при миссии товарища Данишевского состоял отец, красный командир Суровцев. Миссия договаривалась с белополяками в Брестской крепости о мире. Отец рассказывал — красивое место. А сейчас — Степа. Красивое место. Хорошо, хоть вывели бойцов на учения. Прихлопнут эту крепость, как муху. Через нее течет Буг, через нее же — Муховец, двухметровые стены. Для артиллерии и авиации нету стен. Конечно, квартира там — хорошо. Красиво.
Нет тылов в Четвертой армии генерала Коробкова, нет тылов. Завтра учения. Ну побегают, помаршируют. С опаскою. Чтоб немцы не видели. А то подумают — нарушение договора. Щенок! Ты кому больше веришь? Что же это, Степа? Но Степа сам спрашивает, не смея спросить: что же это, Миша?
Вот они перемахнут Буг, на чем их держать? На крепости? Какая тут крепость! А может, не перемахнут? А может, действительно — «одна баба сказала»?
Михаил Суровцев подремывал, Степа сидел рядом и — как растворился во сне.
Закричал пацанчик, Лидочка метнулась к нему. И вдруг — стук. Хозяйка, должно быть, открыла, вбежал красноармеец, гаркнул испуганно, не соразмерив голоса:
— Товарищ капитан! Срочно в штаб! Связь нарушена!
Малец неистово кричал на Лидочкиных руках, Лидочка трясла его, бегала, не зная, как унять, капитан Федосеев сорвал трубку с зеленого ящика, покрутил ручку, бросил:
— Фона нет!
Неуставной, какой-то детски испуганный вид красноармейца, крик ребенка, испорченный телефон, отвалившаяся челюсть Степана — все вдруг шевельнуло волосы на затылке Михаила Суровцева. Шевельнуло и прояснило голову:
— Лида! Соберись. Самое необходимое.
И — первым в дверь. Федосеев — за ним.
Неподалеку — кварталах в трех —