Читать «Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века» онлайн
Виталий Викторович Пенской
Страница 67 из 91
Подводя итоги Стародубской войны, М.М. Кром отмечал компромиссный характер заключенного по ее итогам пятилетнего перемирия. По его мнению, «впервые за полувековой период русско-литовских войн ни одна из противоборствующих сторон не приобрела решающих выгод», и, как результат, «соглашение 1537 г. зафиксировало определенное равновесие: Литва оказалась не в состоянии вернуть утраченные территории, а Москва временно прекратила попытки новых захватов принадлежавших Великому княжеству славянских земель». Но и это еще не все – по мнению исследователя, «устойчивость этого равновесия была подтверждена впоследствии неоднократным продлением перемирия вплоть о начала Ливонской войны»[548].
На первый взгляд такая оценка имеет право на существование, однако мы с этим все же не согласны. Хотя Москва и приостановила свою экспансию на западном направлении, но эта пауза никак не была связана с неким равновесием сил. Опыт войны наглядно показал, что Москва даже в условиях острого политического кризиса и борьбы за власть на политическом олимпе все равно способна более эффективно использовать находящиеся в ее распоряжении людские финансовые и материальные ресурсы для ведения политики иными средствами, нежели Литва. История с созданием Ивангорода/Себежа может служить наглядным тому примером. Больше того, ничего подобного зимнему 1534/35 гг. походу русских полков вглубь владений Сигизмунда I Вильно так и не смогло организовать за три военные кампании. Ни разу литовские рати не создавали угрозу русской столице, а их успехи на Северщине хотя и были болезненны, но отнюдь не фатальны. Русские же делали это во время памятного для обеих сторон зимнего похода и повторили бы этот успех и летом 1535 г., если бы не известия о появлении татар на Рязанщине. Именно татарская угроза стала главной причиной сговорчивости русских дипломатов, а не проявившееся в ходе войны равновесие сил. Так что у нас есть все основания заявить – да, Стародубская война закончилась, но на повестку дня вышел татарский вопрос в двух ипостасях – крымской и казанской. История словно повернулась вспять на полтора десятка лет назад, в 1522 г., когда и в Крыму, и в Казани на троне сидели враждебно настроенные по отношению к Москве «цари». Не найдя должного и эффективного ответа на эти вопросы, предпринимать какие-либо серьезные шаги на других внешнеполитических направлениях не имело смысла. А сделать их было необходимо, поскольку и на крымском, и на казанском направлениях ситуация лучше не становилась – наоборот, только хуже.
Сафа-Гирей, злейший враг Василия III, перенес свою ненависть с отца на сына и вовсе не собирался давать покоя Москве. Однако вместе с тем он прекрасно понимал, что рано или поздно, но набеги казанцев и черемисов на русские пограничные уезды, на которые он или смотрел сквозь пальцы, или сам их организовывал, получат более чем адекватный ответ со стороны русских. И точно так же Сафа-Гирей понимал и то, что его силы не могут противостоять всей государевой рати, судовой и конной, ежели та явится по стены Казани. Разбить ее в поле – дело такое, многое зависит от случая, но даже победа и истребление московской рати не гарантировали окончательную раз и навсегда победу. Нужна была поддержка извне, а кто мог ее оказать лучше дядюшки, крымского «царя» Сахиб-Гирея I (собственно говоря, без его согласия и поддержки вернуть себе казанский трон Сафа-Гирей вряд ли сумел бы) – до османского султана далеко, да и захочет ли он ввязываться в эту авантюру за тридевять земель от его собственных владений? А вот родной дядюшка – он поближе, и вообще, для него же лучше, если на казанском столе будет сидеть племянник, а не наследственный враг, «царевич» из касимовского дома.
В своих расчетах Сафа-Гирей не ошибся. В ответ на его просьбу крымский дядюшка в конце 1537 г. прислал в Москву своего гонца с грамотой. В ней, обращаясь к 7-летнему государю, крымский «царь» писал, что он-де желает восстановить дружеские отношения с Москвой, какие были при его отце Менгли-Гирее, и того ради «князь бы велики помирился нас для с Сафа-Киреем царевичем, что он на Казани»[549]. Прислал своего человека к московскому великому князю и казанский хан, рассчитывая, что Москва откликнется на его предложения не доводить дело до войны, а решить все миром.
Так оно и получилось. Весной 1538 г. «правительство» Елены Глинской решило в ответ на казанские набеги организовать нешуточную военную экспедицию против Сафа-Гирея. Только в судовой рати под водительством воеводы князя Д.Ф. Бельского должно было плыть к Казани 5 полков. Еще столько же полков насчитывали конная рать, выдвигавшаяся к татарской столице берегом. Добавим к этому служилых татар и «наряд», и можно составить представление о том, насколько серьезным было это предприятие[550]. Однако недвусмысленные намеки, сделанные из Крыма (Сахиб-Гирей, несмотря на предыдущие грозные заявления, предложил Москве заключить договор дружбы и «братства» в обмен на отказ от похода на Казань[551]), внезапная смерть Елены Глинской и последовавшие за этим политические пертурбации при московском дворе поставили крест на этой экспедиции. Поход был отменен, и в Казани смогли вздохнуть с облегчением. Продолжившийся обмен гонцами и послами между двумя дворами, который длился больше года, в конечном итоге не привел к замирению, Сафа-Гирей же выиграл необходимое время для того, чтобы попрочнее усесться на троне и поднакопить силы. Как только почувствовал себя увереннее, чем прежде, Сафа-Гирей и его «князья» и мурзы снова возобновили агрессивные действия против русских земель.
В сентябре 1539 г. казанский князь Чура Нарыков и его люди сумели взять недавно построенный Жиланский городок, а спустя несколько недель он же явился с большим войском (летопись, по обыкновению, преувеличила силы татар, назвав их число 8 тысяч человек) под Кострому, и не только разорил тамошние места, но и сумел разбить высланную им навстречу русскую рать[552]. В конце 1540 г. сам казанский царь лично явился «безвестно» под Муром «со многими людми казанскими и крымскыми и нагаискыми» (в летописи называют число 30 тысяч ратных людей – безусловно, сильно преувеличенное), «распустил войну» и опустошил его окрестности («много поплениша народа крестьянского, и сел пожгоша и святых Божиих церквеи около города Мурома»)[553]. Одним словом, отношения Москвы и Казани оставались весьма напряженными, набеги следовали один за другим, и в русской столице должны были считаться с тем, что восточная граница по-прежнему остается «горячей