Читать «Творцы истории. Кто, как и почему сформировал наше представление о прошлом» онлайн
Ричард Коэн
Страница 174 из 237
Для начала Симпсон называет Рассела “одним из лучших журналистов, когда‐либо писавшим корреспонденции, причем не имевшим какой бы то ни было специальной подготовки”. Рассел родился в 1820 году близ Дублина, в “слегка безалаберной, вечно нуждавшейся” буржуазной семье. Дублинский Тринити-колледж он окончил, не имея понятия, чем заниматься дальше. Рассел подумывал стать военным, но дед отговорил его. Макс Гастингс описывает Рассела почти в олимпийских тонах: “Он казался шумным, бойким и задиристым юношей, склонным к обычному… подростковому увлечению виски и умеренным бунтом”[1216]. Двоюродный брат Рассела, сотрудничавший в Times, был командирован в Дублин для освещения выборов и, сообразив, что в одиночку не справится, нанял его в помощь. Так началась карьера Рассела. Новоиспеченный репортер опоздал на работу (он должен был наблюдать за бунтом), но проявил сообразительность, отправившись в местную больницу и подсчитав доставленные с городских митингов жертвы. Репортаж оказался достаточно ярким, и Рассел получил место парламентского корреспондента лондонской Times. В 1842 году он начал работать в газете. Рассел сообразил, что ему платят лишь тогда, когда парламент заседает, и начал подрабатывать барристером. На время он даже оставил Times ради предложившей больший гонорар Morning Chronicle (он тогда женился) за репортаж о голоде из‐за неурожая картофеля в Ирландии.
К некоторому удивлению Рассела, Times снова обратилась к нему, и в июле 1850 года он впервые попал в зарубежную командировку, отправившись освещать краткий военный конфликт Пруссии и Дании. Тогда Рассел получил незначительное ранение. В 1854 году редактор отправил его на Мальту: английское правительство желало продемонстрировать свою поддержку Франции и Турции в их споре с Россией из‐за контроля над святыми местами в Палестине и послало на остров войска. Кризис обострился. Рассел поехал на Галлипольский полуостров и подготовил репортаж, в котором раскритиковал медицинское обслуживание войск. В середине XIX века Times пользовалась исключительным авторитетом, и Расселу позволили сопровождать экспедиционные силы даже в Средиземном море. Здесь английский командующий лорд Реглан отказался официально признавать любых журналистов или чем‐либо помогать им.
Рассел, однако (по словам Симпсона, “обаятельный, веселый и лишенный снобизма в каком бы то ни было виде”), нравился солдатам (и иногда даже генералам). Свои первые достойные внимания корреспонденции Рассел прислал из Болгарии, где войска прекратили наступление, и рассказал о вспышке холеры и полнейшей неспособности медперсонала с ней справиться. В словах Рассела не было ни злорадства, ни жестокости (он страстно желал англичанам победы), однако сообщенные им сведения вносили разлад и смятение. Рассел хвалил Реглана за отвагу и трудолюбие – и снова и снова указывал на его неспособность справиться с большой армией. Сам командующий едва ли не соглашался с Расселом, но все же стремился услать его восвояси.
Рассел сочувствовал больным и раненым с обеих сторон, и в репортажах (один был записан в бухгалтерской книге, взятой у погибшего русского) описывал страдания не только англичан, но также турок, русских и французов. Он прекрасно понимал, о чем пишет, приводил факты, о которых никто не упоминал, и в его рассказах было больше точных и интересных деталей, чем у любого другого репортера. И Times охотно предоставляла ему газетную площадь. Большая доля корреспонденций Рассела – он буквально работал корреспондентом – выходила в газете через две-три недели после отправки с фронта, и в номере иногда могло появиться сразу пять-шесть его материалов. Впоследствии Рассел признавался, что в начале войны он “еще не понимал, что в моих силах создать ореол славы какому‐нибудь неизвестному солдату, упомянув его имя в печати”. Солдаты считали Рассела своим в доску. Пехотинец в Крыму описывал его как “грубого низкорослого ирландца, который любит попеть, пьет чужое бренди и чужую воду, выкуривает столько сигар, сколько положено славному малому. Он из тех парней, которым просто добыть сведения, особенно у молодых”. Рассел, хотя и ненавидевший звание военного корреспондента, почти в одиночку выработал стандарты этой профессии. Он описывал виденное так, как ни в одной газете доселе не рассказывали ни об одной битве[1217].
В октябре 1854 года под Балаклавой Рассел с хребта наблюдал атаку легкой кавалерии. После боя он спустился в долину, чтобы поговорить с уцелевшими, и ходил от палатки к палатке, выясняя, что произошло. Рассел оставался на поле боя дольше всех корреспондентов, а когда “потрясенный до глубины души свидетель” (весь день ничего не евший и страдающий от ужасной головной боли) наконец вернулся в свою палатку при штабе, он уселся на седло (стульев там не было) и написал “главную во всей карьере статью” в 4 тысячи слов. В Лондоне репортаж получили через девятнадцать дней и поместили на странице 7, отведенной под главные новости, под заголовком “ВОЙНА В КРЫМУ” и с простой подписью: “ОТ НАШЕГО СПЕЦИАЛЬНОГО КОРРЕСПОНДЕНТА”. Текст начинался так:
Если демонстрация самой исключительной доблести, избытка отваги и смелости, которые могли бы украсить лучшие дни рыцарства, может служить утешением в сегодняшней катастрофе, то у нас нет причин сожалеть о печальной утрате, которую мы понесли в столкновении с жестоким и варварским врагом.
Рассел объяснил, что кавалерийскую атаку на неприятельскую батарею не поддержала пехота. “Мы не верили своим глазам! Неужели горстка людей намерена атаковать целую армию, стоящую в боевом порядке?” Но именно это англичане и сделали, разделившись на две линии и по мере приближения к врагу скача все быстрее:
С расстояния 1200 ярдов вся линия неприятельских батарей – тридцать железных пастей – извергла поток пламени и дыма, пронизанный воющими смертоносными ядрами. Их полет был отмечен зияющими брешами в наших рядах, мертвыми людьми и лошадьми, скакунами – ранеными или потерявшими всадников, – что носились по равнине. Первая линия ломается, ее подкрепляет вторая; они ни на секунду не замедляют галопа. Их поредевшие шеренги, прореженные огнем тридцати орудий, наведенных русскими со смертоносной точностью, с ореолом сверкающей стали над головами и криком, что стал для многих благородных душ последним, врываются в облако дыма, окутавшее батареи. Более мы их не видим; перед нами лишь равнина, усеянная их телами и трупами их коней[1218].
Прочитав это дома, в Линкольншире, Альфред Теннисон изменил кое‐какие детали (“полторы мили” Рассела превратились в “две мили” с “редутом недалече”) и сочинил одно из самых популярных теперь стихотворений на английском языке. Но