Читать «Карамболь» онлайн
Вячеслав Иванович Дегтев
Страница 38 из 94
Да, все как один утверждали, что не было никакого насилия, что жили они, дескать, открыто, гражданским, можно сказать, браком, болгарин ей даже не изменял, в отличие от нее… А один даже отпустил двусмысленную фразочку, что есть, мол, характеры настолько лживые, что даже истина в их устах воспринимается как ложь. И напрасно некоторые думают, что кто-то может позариться на сорокалетнюю неумную подловатую дурнушку, ведь что у юного красота, то у старого — срамота…
В общем, иск отклонили и болгарина отпустили. Чистая климовщина, все кругом дегенераты и извращенцы, и судьи тоже, потому и покрывают «своих». Оно и понятно — рука руку моет. С тех пор Неля совершенно перестала верить людям. Все кругом — жлобы. Настоящие интеллигенты перевелись, за редким-редким исключением. Особенно заметно это среди так называемых предпринимателей. Где Морозовы, Мамонтовы и Третьяковы? Уж они бы, конечно же, не стали держать писательницу на пороге и при ней обсуждать, сколько дать денег, чтоб отвязалась, на книжку тиражом в тысячу экземпляров («Нет, это много, хватит и двухсот экземпляров!»), после чего бросают, как нищей, какие-то мелкие мятые купюры, засаленные и кое-где порванные. И приходится брать — что ж поделаешь?! — и обходить два десятка всевозможных «Торговых домов», чтоб наскрести деньжат на книжонку. В журнале, который обязан печатать местных авторов, советуют устраиваться на работу. А печатают самих себя. Но лишь стоило захватить как-то с собой секач и продемонстрировать его наедине тому редактору-русофобу, который был из детей войны, оставленный немецкой оккупацией, как сразу же местечко и нашлось для парочки Нелиных рассказов. Ха, боится! Конопатый ганс… В другом месте сетуют, что замучили, дескать, графоманы, шли бы к ним на стройку работать, нет же, все норовят строчить всякую хренотень про белых болонок, а кирпич таскать некому, — и вместо денег дарят целую стопку чужих брошюрок, которые все, как одна, тоненькие, на серой бумаге, без иллюстраций, а главное, без таланта, и везде один и тот же навязчивый бред: я гений бессмертный, а все кругом — биомасса, и потому все мне должны…
Однажды совершенно неожиданно, через одну женскую организацию, вывалилась бесплатная поездка в Париж и Испанию. Неля была потрясена увиденным, хоть ночевать приходилось на лавках вместе с парижскими клошарами, а питаться захваченной из России килькой в томате — устроители поездки оплачивали только дорогу… Она плакала от горя и обиды, что родилась в России, а не в Европе. Всю неделю вела дневник и потом написала целую книгу — своих впечатлений от Европы и Парижа. Но вот только денег на издание этих заметок никто не дает. Все даже возмущаются: мы тут, дескать, горбатим на благо родины, а некоторые тунеядцы по европам раскатывают. Одна воровка, бывшая в прошлом завмагом сельпо, а теперь возглавлявшая Центр межгосударственной торговли и отличавшаяся тем, что любила по случаю фотографироваться с известными людьми, а потом убеждавшая, что со всеми с ними на дружеской ноге, — та вместо денег подарила какое-то старое кожаное пальто, с побитым молью воротником, вроде как облагодетельствовала. Другой, пузатый банкир, стал при ней читать книжку и критиковать, придираться к словам и фразам. «Что это такое? Как это понять — „Она молчала умно, она может, — внучка профессора…“ Что это еще за бред?» Неля вырвала у него из пухлых ручек только что подписанную книжку, изодрала ее в клочья и швырнула те клочки в его толстую морду. И он не посмел ничего сделать, лишь пробормотал побито вослед: «Теперь я понимаю, что подвигло Чехова написать рассказ „Чернильница“». Ха, слабак! Понимает он… Третьему, белобрысому куркулю, который оплатил ее счета за квартиру и телефон, но живых денег не дал, потому что сам, дескать, недавно вернулся из Австрии и поиздержался, рубанула правду-матку, что, мол, с жиру бесишься, ездишь за границу, в горы, на лыжах кататься, а она… а она — сердце каждый день из себя достает! И что все вы тут воры и гады. Родину продаете!
Да, в последнее время она потеряла веру в русский народ. Никуда не годный этнос. Не способный оценить свою духовную элиту. Встречи с ней не устраивает, книги не покупает. А ведь они такой кровью даются… Даже дома, в родном «спецхозе», совершенно равнодушны. Ни одной встречи не устроили. Не говоря уж о том, чтоб музей открыть. Какой там музей — даже для библиотеки ничего не купили. Пришлось дарить. Взяли бесплатно и даже прочитать не удосужились. Приехала в следующий раз, а книги как лежали, так и лежат, непрочитанные, со склеенными кое-где (типографский брак) страницами. Как бросили в угол, так и лежат, паутиной заросли. Библиотекарь глаза отводит: не берут. Не интересно. Ага, Маринина им интересна? А духовная литература, значит… Дег-ра-да-ция!
И вот идет Неля по знакомой, все такой же грязной, как и сорок лет назад, улице. Все так же тут льют помои на дорогу, а сараи обмазаны коровьим навозом, — и будто нет на свете Москвы и Парижа. У остановки стоят двое вроде как знакомых мужика, ждут автобус. Но Неля не замечает своих одноклассников, их и в самом деле узнать трудно — седые, испитые, сутулые, в драных фуфайках. Пятьдесят лет в кирзачах — это вам, господа-товарищи, не фунт изюму. Вот подходит автобус. Народ рассаживается. Неля обращается к водителю:
— Вы не подскажете, господин шофер, какова цена билета? А то я сюда на иномарке добиралась…
Народ ухмыляется. Один мужик спрашивает другого:
— Кто это выламывается? Вроде как знакомая личность…
— Ды Люська Побирушкина, аль не признал? Теперь она — Неля!
— Неля — ишь ты! Это та, что в плетенке, возле свинарника, жила? Их еще «старцами» называли? Ух ты, не узнать. Поетесса! Брешуть, у Париже была…
— У Париже, говоришь? Хм! Лишь бы не работать… Один грузиняка со мной по сто семнадцатой тянул срок, так трепался…
Она все слышит, но молчит. Молчит умно. Она — писательница, она может. Не то что этот Витя́ка Бобок, три раза отсидевший. Она особняком стоит, окружающих не замечает. А этих двоих, похожих на бомжей, не видит в упор. Она писательница русская, она родину спасает от бездуховности, она ее возвеличивает, а эти — пропивают и оскотинивают. Дискредитируют самим фактом скотского своего существования. Это ее Голгофа, ее путь. Ее не остановить. Не сбить с пути, не переубедить. Даже с