Читать «Политические проекты поздних славянофилов» онлайн

людей на путь социальной и политической борьбы»[136].

Самовластие же (или абсолютизм, абсолютная монархия), по мнению Шипова, также оказывается отклонением от «должного состояния», поскольку бюрократический строй только прикрывается намерением охранять самодержавие, но в действительности только «разобщает царя с народом», создавая почву для проявления административного и личного произвола. Такое положение дел лишает общество необходимой уверенности в том, что законные права граждан будут охраняться должным образом, и подрывает уважение людей к правительству.

Будучи убежденным сторонником самодержавной монархии, Шипов писал, что она «вполне отвечает жизнепониманию русского народа»:

«Удовлетворение требований общественной правды представляется мне более надежным при самодержавии, чем при парламентаризме, т. е. представляется более обеспеченным при том условии, когда выражение и осуществление народной воли представлено самодержавному государю, который принимает этим на себя ответственную нравственную обязанность перед населением, тем в том случае, когда выражение народной воли является последствием случайно сложившегося большинства, часто на почве борьбы классовых или материальных интересов. Знаю, что по этому вопросу существуют различные мнения, и я считаю нужным изложить вам мое по этому предмету убеждение. Но высказывая свою преданность идее самодержавия, правильно понимаемой, я не могу отождествлять самодержавие с абсолютизмом и потому убежден, что самодержавному строю государства не может противоречить развитие общественной самодеятельности. Напротив, при самодержавии не только необходимо широкое участие общества в местном управлении, но если самодержавный государь принимает на себя тяжелую обязанность осуществления народной воли, то для выполнения этой обязанности необходимо непосредственное общение его с выбранными представителями населения. Только при этом условии самодержавный государь будет иметь возможность быть всегда и близко ознакомленным с действительными потребностями населения и положением дела на местах. Переживаемое нами тяжелое положение обусловливается полною разобщенностью между правительством и обществом, отсутствием необходимого взаимного понимания и взаимодействия (курсив мой. — М. М.). Я далек от мысли оправдывать в этом отношении общество и полагаю, что отчасти причина такого положения заключается в современном состоянии общества. Общество наше находится в болезненном процессе, в нем преобладают отрицательные настроения, мало положительных идеалов и отсутствует определенное общественное мнение. Но, если вы признаете необходимым участие общественных элементов в нашем государственном строе, то в таком случае, мне кажется, нельзя не согласиться, что правительство должно быть заинтересовано в воспитании общества для участия его в государственной жизни, а это возможно только при условии обеспечения обществу необходимой организации и путем привлечения его к совместной работе с правительственными учреждениями (курсив мой. — М. М.)»[137].

Несмотря на то, что Шипов признавал необходимость «широкого участия общества в местном управлении», он не был конституционалистом, которые, по его мнению, совершенно напрасно считали, что единственной альтернативой сложившемуся в России «бюрократическому строю» является конституционализм западноевропейского образца. Конституционалисты, писал он, считали, что взаимодействие власти и общества возможно только при обеспечении его правовыми нормами и гарантиями. Сам же Шипов, как уже было сказано ранее, считал, что это взаимодействие должно быть организовано на основе моральной солидарности власти с народным представительством:

«Исходя из этого убеждения, мы признаем невероятным, чтобы верховная власть, раз народное представительство будет существовать как постоянно действующее учреждение, могла что-либо предпринять вопреки голосу представителей народной мысли и народной совести, так как в этом случае она прежде всего не могла бы сохранить необходимый ей авторитет, и в то же время признаем, что моральная основа государственного строя может скорее обеспечить ей доброжелательное и спокойное развитие государственной жизни, чем идея правовая, всегда носящая в себе семена политической борьбы. Ни в заключительных положениях нашего проекта, ни в предпосланных им в брошюре соображениях, нигде не говорится ни о совещательном характере народного представительства, ни о сохранении абсолютизма государственной власти. Второе положение проекта хотя и указывает в начале, что «народное представительство не должно иметь характера парламентаризма с целью ограничения царской власти», но тут же говорится далее, что оно «должно служить органом выражения народного мнения для создания и сохранения всегда тесного единения и живого общения царя с народом». Само собой представляется понятным, что не может быть речи о тесном единении власти с народным представительством, если допустить предположение, что верховная власть может не считаться с голосом народного представительства. Разномыслие и разногласие между сущностью нашего проекта с его пониманием и характеристикой нашими оппонентами коренились, несомненно, в различиях наших миросозерцаний, в различиях нашего понимания смысла человеческой жизни, как личной, так и общественной»[138].

Однако, когда историческая ситуация позволила конституционным преобразованиям стать реальностью, и государственная власть «встала на почву права, а не нравственности», Шипов становится «конституционалистом поневоле» и дальше беспокоится уже о том, чтобы эти реформы были доведены до конца, а не остановлены на половине и не отменены — что было бы намного более вредным. Он писал, что не сочувствует введению в государственный строй конституционных начал (это противоречило всем его убеждениям), но признает, что сама политика власти привела к неизбежному их введению. А раз так, нужно быть последовательными в воплощении в жизнь того, что было заявлено. В противном случае о диалоге и продуктивной коммуникации между властью и обществом можно было забыть — вне зависимости от того, каким будет (или должно быть) формальное государственное устройство.

Глава 5

Убежденный монархист и земец:

реформаторские проекты

Клавдия Никандровича Пасхалова

Клавдий Никандрович Пасхалов — действительный статский советник, публицист, критик, политический деятель — родился в 1843 году в офицерской дворянской семье. В 1875 году он поступил на службу в Министерство финансов, служил в Особой канцелярии по кредитной части. В 1882 году Пасхалов стал членом Совета Крестьянского банка. Исследователи отмечают, что сведений о его дальнейшей государственной службе мало, известно только, что к 1905 году он вышел в отставку, и к этому времени относятся почти все его известные публицистические работы[139]. Известно также, что Пасхалов был участником правомонархической организации «Русское Собрание», организатором и участником многих правомонархических съездов, на которых выступал с докладами, посвященными в основном земским делам и финансово-экономическим вопросам.

Пасхалов, как и все славянофилы, был идейным и последовательным противником революционных преобразований, сторонником сохранения в России самодержавия, в его формулировке — неограниченного. Он был в числе подписантов «Обращения Русского Собрания к единомышленным партиям, союзам и Русскому Народу по поводу Манифеста 17 октября», где отмечалось, что

«Манифест 17 октября, оставаясь в силе как дополнение к закону о Государственной Думе, ни в каком случае не должен повлечь за собою переработку наших основных законов и составление чего-либо вроде конституции, которою определялись