Читать «Имя раздора. Политическое использование понятия «гражданская война» (1917–1918)» онлайн
Борис Иванович Колоницкий
Страница 77 из 203
На протяжении всего 1917 года противоборствующие политические силы активно эксплуатировали страх перед гражданской войной, но особенно ярко это проявилось в период Демократического совещания и создания последнего Временного правительства. «Дело Корнилова» влияло чуть ли не на все аспекты политической жизни. Та одержимость, с которой продвигались конкурирующие планы реорганизации власти, показывает, что каждая политическая группа считала свой проект единственным спасением от гражданской войны. Эта война слов, в центре которой находилось понятие гражданская война, сама по себе затрудняла компромиссы, ведь сложно было договариваться с оппонентом, который еще накануне обвинялся в подготовке гражданской войны.
2. Общественные страхи: погромы, анархия, гражданская война
Исследователи истории интеллигенции отмечают, что осенью 1917 года в этой социальной группе нарастали апатия и страх, чувство отчужденности от остального народа[1227]. Одним из симптомов этих настроений может служить широко распространенное переживание тревоги из-за повсеместных погромов, отразившееся в дневниках участников и свидетелей революции[1228]. Некоторые авторы записей, считая большевиков ответственными за «волну анархии», отмечали, что и эта партия уже не контролировала ситуацию. Архивист Г. А. Князев записал в конце сентября: «…анархия перехлестывает через их (большевиков. — Авт.) головы и грядет война всех против всех»[1229]. Похожие чувства испытывал, читая газеты, и генерал А. П. Будберг:
Анархия и погромы разливаются по стране широкой волной; реальной власти нет, ибо разговоры и резолюции — это не власть; сил и средств борьбы с анархией нет и им неоткуда явиться. Клетки раскрыты, дикие звери выпущены и их поводыри обречены нестись впереди и давать зверью все новые и новые подачки; ни остановить, ни, тем паче, вернуть в клетки уже нельзя[1230].
Историк Ю. В. Готье тоже не надеялся на то, что какие-либо меры (даже скорое заключение мира) могут прекратить «внутреннюю войну». По его мнению, «русская горилла не прекратит погромов и безобразий до тех пор, пока ее не уймет кто-нибудь извне»[1231]. Авторов объединяла и дегуманизация низших слоев общества, которые они поголовно записывали в погромщики и отождествляли с опасными дикими зверями, и напряженное ожидание новых волн насилия.
В конце сентября М. М. Пришвин опубликовал статью, в которой рассуждал о разных адаптационных стратегиях обывателей перед лицом гражданской войны. Он приводил слова своего знакомого, говорившего о перспективах вооруженной борьбы на улицах Петрограда: «Ну, и поколотят сколько-нибудь, при трех миллионах жителей это будет меньше, чем в Лондоне от трамваев… Пусть даже самая страшная Варфоломеева ночь, ну, тысяч тридцать, при трех миллионах опять пустяки!» По мнению писателя, так его знакомый рационализировал возможную войну, что помогало ему справляться с боязнью кровопролития. Пришвин писал также о том, что одни, боясь гражданской войны, рассчитывают вовремя сбежать, а другие так задавлены житейскими неурядицами, что готовы сказать: «Ну и вешайте, хуже не будет, валяйте!» Писатель поведал и о своем личном опыте привыкания к насилию. Став фронтовым корреспондентом, он болезненно реагировал на смерть, на тяжелые ранения и на циничное отношение к ним. Однако со временем журналист привык к крови. «И у вас всех теперь скоро страха не будет», — зловеще заканчивал автор свой фельетон[1232].
В дневниках можно встретить и упоминания о том, что гражданскую войну ожидали после возвращения солдат из действующей армии. Гимназист старших классов писал 19 сентября, что «интеллигенция и богачи», к которым автор дневника причислял и себя, доживут только до окончания войны. Когда военные действия закончатся, солдаты хлынут с фронта, «пойдут грабежи, поджоги и Бог знает что». Вспоминая опыт Русско-японской войны, он ожидал «ужасную внутреннюю войну»[1233]. Другие современники тоже не забыли солдатские беспорядки после окончания предыдущей войны. Начало стихийной демобилизации и подробные описания погромов на фронте во время отступления российской армии в июне — июле 1917 года лишь усиливали подобные страхи.
Другим источником внутреннего конфликта виделись аграрные беспорядки. Министр продовольствия С. Н. Прокопович, выступая перед Предпарламентом в середине октября, рассказывал, как крестьяне отказываются давать хлеб рабочим, называя подобные действия гражданской войной[1234]. «Не так серьезны угрозы немцев, как повторное наступление большевиков, гражданская война и голод, без конца голод», — записала в дневнике 7 октября Э. О. Бруцкус, жена известного экономиста[1235]. Союз земельных собственников, обеспокоенный нарастающим аграрным движением, обратился к Временному правительству с предупреждением о том, что если не будут предприняты меры, то «возникнут самосуды, голод и гражданская война». Комментируя это обращение, Л. Д. Троцкий позже заметил: «Непонятно, почему помещики о гражданской войне все еще говорят в будущем (времени. — Авт.)»[1236]. Видный большевик полагал, что гражданская война в деревне уже началась, и оценки такого рода влияли на тактику этой партии.
Опасность сложившегося положения отмечали и представители левых сил. «Гражданская война кровавыми призраками в городах и аграрными вспышками в деревнях уже стелется по всей революционной России»[1237] — так характеризовала ситуацию уже начавшегося противостоянии резолюция, принятая 21 октября на совместном заседании Режицкого городского Совета, представителей судов и войсковых частей Режицкого гарнизона.
С разных концов страны поступали известия о массовых актах насилия. Вот как описывала «Русская воля» «погромную волну» осени 1917 года: «Идет, гудет по Руси погромный гул, трещат продовольственные лавки, морем разливанным льется спирт и вино, трещат кости продовольственников, бессмысленно, дико и нелепо идет братоубийственная борьба»[1238]. «Речь» в эти дни писала о взаимном ожесточении города и деревни[1239]. Как отметил современный исследователь, подобная информация усиливала ощущение беззакония и власти толпы у обывателей, вне зависимости от степени достоверности газетных сообщений[1240].
В нарастающих беспорядках и в борьбе с ними газеты всех политических направлений, от «Рабочего пути» до «Московских ведомостей», видели проявление уже начавшейся гражданской войны, иногда называя ее «братоубийственной резней» и «классовой междоусобицей»[1241].
Передовая статья в «Деле народа» 19 сентября начиналась словами: «Гражданская война, призраком которой нас то и дело пугают справа и слева, уже давно не призрак, а самая доподлинная реальность». По мнению автора, погромная волна уже являлась гражданской войной «в рассеянном, в распыленном виде». В России существовали все условия к тому, чтобы повсеместные вспышки насилия переросли в «классическую типичную форму гражданской