Читать «Поколение» онлайн
Владимир Николаевич Ерёменко
Страница 164 из 165
За невысокими, размытыми осенними дождями терриконами прячется горняцкий поселок. Его называют именем этой шахты.
Мой собеседник, рабочий подземных путей Сергей Михайлович Назаров, говорит, мягко окая и чуточку растягивая фразы, точно ощупывает каждое слово:
— Воевал я на Волге, и в Центральной России, и в Прибалтике, и через всю Германию прошел: всякие случаи происходили, в одном только Сталинграде такое было, что целую книгу с меня можно написать. Ну а это же прямо курьез вышел.
Сергей Михайлович умолкает, трет свои короткие, навсегда согнутые работой пальцы с въевшимися точками угольной пыли. Видно, что и сейчас, по прошествии стольких лет, его сильно волнует то, о чем он собирается рассказать. Даже лицо, темно-коричневое, со следами все той же угольной пыли, заметно бледнеет.
— Находилась наша часть тогда под Ленинградом. Готовились к прорыву блокады, и такие суматошные дни стояли, что потом, сколько я ни воевал, а таких, кажется, не было. А может быть, это для нас, связистов, небо с овчинку казалось… Гоняли нас, как смоленых зайцев. Только придешь с линии, а тебя опять посылают. Кипятку кружку да сухарь на ходу проглотишь — и опять на мороз. Не спал я на этот раз суток трое, а может, и больше. Только пришел с задания, а наш командир уже разыскивает меня.
«Сережа, надо идти, на линии опять обрыв где-то», — говорит он. Обычно обращается: «сержант Назаров», а тут по имени ко мне… Значит, это уже больше чем приказ!
Что ж, беру солдата Петра Чугунова и иду. Вышли из блиндажа, а меня так с ног и валит. Такой дурной сон напал, что прямо клонит к земле. А валюсь еще и потому, что недоедали мы. Он тоже еле ногами перебирает. Такой же доходной, как и я. Нашли мы обрыв, соединили, и чувствую я, что вот сейчас если я под этой сосной хоть десяток минут не посплю, не смогу дойти назад. А идти нам километра четыре. Я и говорю Петру:
«Давай попеременно вздремнем. Сначала я несколько минуток, а потом ты».
«И то, — согласился Чугунов, — ведь придем, а нас опять могут поднять…»
Договорились мы поспать по полчаса, не более. Ведь зима, да и времени у нас в обрез. Набросал веток, сел под дерево и как провалился…
Сергей Михайлович прерывает рассказ. Его скуластое лицо еще в большем напряжении вытягивается, а короткие, с узловатыми пальцами руки неспокойно шарят по карманам. Закурив, он провожает глазами прогромыхавший мимо нас порожняк, поданный под уголь, и продолжает, но уже другим голосом, с нотками тревоги:
— Заснул я под сосной, а проснулся в мешке. В натуральном мешке. И слышу, несут меня, раба божьего, немцы к себе в плен. Несут и тихо меж собой переговариваются. По голосам определяю — трое. Боже, что я подумал в те минуты!
Во рту у меня солоноватый привкус крови, голова как котел гудит. Выходит, съездили они меня чем-то по макушке. А руки не связаны. Кляпа во рту тоже нет. Хотел было заорать. Потом сообразил: зачем? Хоть и в мешке я, а как-то хитрить, думаю, надо. Притворюсь мертвым. Нет, мертвым не выйдет, а вот за дурака сойду. Ведь по голове-то они меня тяпнули. Да так, что все кругом идет. Вот, думаю, на первый случай выход, а там придумаю, что дальше делать. Даже шевелиться не стал. Прислушиваюсь. Перебрасывают они меня, как куль муки, с плеча на плечо. Идут бойко. Я и сейчас-то не шибко много тяну, а тогда с голодухи едва во мне килограммов пятьдесят было, да и то со всей солдатской амуницией, Несут они меня, а я от обиды и нелепости случая сознание теряю.
Ну что же это с Петром Чугуновым произошло? Может быть, его в другом мешке несут? А может, убили? Уж лучше бы и меня хлопнули, чем вот так, как кота в мешке… И как же все случилось? Не поверите, то в жар, то в холод бросает от этих загадок.
Сергей Михайлович, не докурив одной сигареты, вновь суетливо хлопает себя по карманам. Прикурив от сигареты новую, он как будто немного успокаивается.
— Вот же бывает! Ну ладно, стал я опять прислушиваться. Хотя и трое несут меня, но чувствую, что приморились, уже давно топают. Дышат тяжело и идут почти молча… По снегу-то тяжело…
Слышу, опускается мой немчура, на котором я еду, по ступенькам. Значит, пришли, и сердце мое совсем зашлось. Занесли они меня куда-то и бросили, как дрова, на землю. Бросили, что-то с минуту прогарлыгали по-своему и пошли.
Я лежу не шевелюсь. Тихо. Только тикают у меня часы на руке, и от этого еще жутче становится.
Полез потихоньку в карман и достал перочинный нож, каким я концы всегда у проводов заделываю. Я о нем вспомнил, еще когда меня несли, но берег это оружие на крайний случай. Прорезал дыру, выглянул: землянка пустая. Только светится в углу керосиновая лампа. Наша, русская лампа с семилинейным стеклом. И такая меня злость взяла: «Ах вы, — думаю, — гады, нашу лампу у какой-то старушки отняли!» Располосовал я этот мешок напрочь и выскочил. Смотрю кругом, оружие ищу. Нигде ничего нету, лишь у печки топорик саперный стоит. Дрова, видно, они им колют. Я его — цап и к двери, и тут слышу голоса и шаги.
Эх, дурак, чуть бы мне раньше из мешка вылезти. Прижался к двери, замер. Входят сразу двое. Я того, который ближе ко мне, чирик топориком, а второй меня в зубы как звезданет чем-то. Но я и до него дотянулся — и пулей из землянки.
Выскочил, не чувствую под собой ног, во рту выбитые зубы тарахтят, а топорик не бросаю. Бегу как оглашенный и сам толком не знаю куда. Ведь темно еще. Но направление выбрал правильное. Как я бежал, объяснить не могу, но проскочил сразу две передовые, фашистскую и нашу, махнул где-то между минными полями, в общем, не бежал, а летел. Когда смерть человеку в глаза заглянет, то он сразу смелым и находчивым становится… Так вот и очутился у своих с топориком в руках.
Напряжение в голосе Сергея Михайловича спало. Он, как бегун, достигнув финиша, вдруг перешел на шаг, расслабив мускулы своего тела. В глазах погас огонек тревоги. Рассказ еще не окончен, но то главное, что так волновало Назарова и теперь, спустя столько времени, прошло. Он,