Читать «Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история» онлайн
Тони Джадт
Страница 92 из 362
Простые «истины» этих фильмов отражают не столько европейский мир, каким он был тогда, сколько тот же самый мир, пропущенный через призму воспоминаний и мифов военного времени. Рабочие, нетронутая сельская природа, а прежде всего маленькие дети (особенно мальчики) представляют нечто доброе, неиспорченное и настоящее, – даже среди разрушения и нищеты городов, – что противопоставлено ложным ценностям класса богатства, жадности, коллаборационизма, роскоши и наслаждений. По большей части американцы в этих фильмах отсутствуют (за исключением солдат, которым чистят обувь в фильме «Шуша», или плакатов с Ритой Хейворт, которые появляются в «Похитителях велосипедов» и контрастируют с бедным расклейщиком афиш). Это Европа европейцев, живущих на частично отстроенных, частично разрушенных окраинах городов. Она показана почти с документальной точностью, следовательно, эти фильмы чем-то обязаны опыту документального кинопроизводства, полученному во время войны. Как и мир послевоенной Европы, они исчезают после 1952 года, хотя у неореализма было своего рода любопытное продолжение в Испании, где Луис Гарсия Берланга снял «Добро пожаловать, мистер Маршалл» в 1953 году, а три года спустя Хуан Антонио Бардем снял «Смерть велосипедиста».
Как и другие развлечения того времени, поход в кино был коллективным удовольствием. В небольших итальянских городках еженедельный фильм смотрела и комментировала большая часть населения, и это общественное развлечение обсуждалось публично. В Англии на субботних утренних детских показах на экран выводились тексты песен, а зрителям предлагалось петь хором, глядя на маленький белый шарик, который прыгал от слова к слову. Одна такая песня примерно 1946 года упомянута в мемуарах о детстве в послевоенном Южном Лондоне:
Мы приходим в субботу утром,
Приветствуя всех с улыбкой.
Мы приходим в субботу утром,
Зная, что оно того стоит.
Как члены Одеона, мы все намерены быть
Хорошими гражданами, когда мы вырастем,
И поборниками свободы[269].
Дидактический тон не был показательным – по крайней мере, в такой явной форме – и исчез через несколько лет. Но этот простодушный, старомодный тон прекрасно отражал момент. Популярность видов досуга рабочих, такие как разведение голубей, гонки и собачьи бега, достигла пика в эти годы, и стала устойчиво снижаться с конца 50-х. Их поздневикторианское происхождение можно увидеть в головных уборах, которые носили зрители: берет (Франция) и плоская рабочая фуражка (Англия), которые стали популярными примерно в 1890-х годах и все еще оставались нормой в 1950 году. Мальчики по-прежнему одевались так же, как их дедушки, если не считать вечных коротких штанишек.
Танцы тоже были популярны, во многом благодаря американским солдатам, которые привезли свинг и би-боп. Эта музыка часто звучала на танцевальных площадках, в ночных клубах и по радио (до середины 1950-х мало кто мог позволить себе проигрыватели, а музыкальный автомат еще не заменил живые музыкальные группы). Разрыв поколений следующего десятилетия едва ли еще был заметен. New look Кристиана Диора в феврале 1947 года – подчеркнуто роскошный стиль, призванный контрастировать с нехваткой ткани во время войны, с юбками до щиколотки, рукавами-буфами и множеством бантиков и складок, пользовался популярностью среди женщин всех возрастов, которые могли себе его позволить, так как внешний вид по-прежнему зависел от класса (и дохода), а не от возраста.
Конечно, между поколениями существовала напряженность. Во время войны «костюмы зут»[270], тоже веяние американской моды, носили как лондонские дельцы, так и парижские стиляги, к большому неодобрению старших. А в конце 40-х годов энтузиазм представителей богемы и интеллектуалов по поводу пальто дафлкот, вариации на тему традиционной верхней одеждой бельгийских рыбаков, намекал на наступающую среди молодежи моду одеваться попроще. В ультрамодном парижском ночном клубе Le Tabou, открывшемся в апреле 1947 года, к модной вседозволенности относились с большой серьезностью. А французский фильм 1949 года «Свидание в июле» во многом подчеркивает легкомысленность избалованного молодого поколения: за обедом отец, типичный представитель традиционной буржуазной семьи, потрясен поведением младшего сына: прежде всего тем, что он настаивает на праве садиться за обеденный стол без галстука.
Но все это было лишь вариацией типичного подросткового бунта, вряд ли чем-то новым. Большинство людей всех возрастов в послевоенной Европе волновало главным образом выживание. В начале 1950-х годов каждая четвертая итальянская семья жила в бедности, а большинство остальных лишь немногим лучше. Менее половины домов имели внутренний туалет, и только каждый восьмой – ванную комнату. В самых неблагополучных регионах крайнего юго-востока Италии бедность была повсеместной: в деревне Куто, в Маркезато-ди-Кротоне, снабжение пресной водой 9000 жителей города осуществлялось из единственного общественного фонтана.
Юг Италии был крайним случаем. Но в Западной Германии в 1950 году 17 миллионов из 47 миллионов жителей страны все еще считались «нуждающимися», главным образом потому, что им негде было жить. Даже в Лондоне семья, стоявшая в очереди на дом или квартиру, могла ожидать в среднем семь лет. На это время их помещали в послевоенные «сборные дома» – металлические коробки, установленные на пустырях по всему городу для укрытия бездомных до тех пор, пока строительство новых жилищ не покроет потребности. В послевоенных опросах «жилье» всегда возглавляло список популярных проблем. В фильме «Чудо в Милане» Де Сика (1951) толпа бездомных скандирует: «Мы хотим, чтобы у нас был дом, в котором мы могли бы жить, чтобы мы и наши дети могли верить в завтрашний день».
Модели потребления в послевоенной Европе отражали сохраняющуюся нищету и длительное воздействие Великой депрессии и войны. Дольше всего нормирование продержалось в Великобритании. Там регулировали продажу хлеба в период с июля 1946 по июль 1948 года, талоны на одежду действовали до 1949 года, нормирование одежды и мебели времен войны велось до 1952 года. Нормирование мяса и многих других продуктов питания отменили лишь летом 1954 года, хотя оно было временно приостановлено в связи с коронацией королевы Елизаветы II в июне 1953 года, когда каждому выдали дополнительно фунт сахара и четыре унции маргарина[271]. Но даже во Франции, где нормирование (и, следовательно, черный рынок) исчезло гораздо раньше, военная одержимость продовольствием не утихала до 1949 года.
Почти все было либо в дефиците, либо в небольшом количестве (рекомендуемый размер столь желанного нового семейного жилья, строившегося лейбористским правительством Великобритании, составлял всего 900 квадратных футов – 84 квадратных метра – для дома с тремя спальнями). Очень немногие европейцы имели машину или холодильник: женщины из рабочего класса в Великобритании, где уровень жизни был выше, чем в большинстве стран Европы, отправлялись покупать еду дважды в день пешком или на общественном транспорте, как прежде делали их матери и бабушки. Товары из далеких стран были экзотическими и дорогими. Широко распространенное ощущение ограничений, лимитов и сдерживания дополнительно усилилось контролем над международными поездками (чтобы сэкономить ценную иностранную валюту) и законодательством, не