Читать «Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало)» онлайн

наполнило его тело воздушной гибкостью и силой полета.

С отчаянной жадностью, которой он никогда не чувствовал раньше, он жаждал снова ощутить свет и воздух свободы. Его не остановило даже удивление и сочувствие его товарищей, когда они увидели его опухшие губы и заплывший синяком глаз. Он проскочил мимо них и, что-то бормоча, устремился к двери.

Юджина первый раз в жизни арестовали и посадили за решетку, и теперь, в первый раз, он чувствовал и понимал смысл огромной и жестокой власти, проявления которой он видел в жизни и раньше, но всегда почему-то считал себя застрахованным от них. До этого дня ему были присущи гордость и высокомерие, характерные для молодых людей. С детства никто никогда не заставлял его с помощью силы делать что бы то ни было, и, хотя он видел миллионы доказательств применения силы и принуждения в жизни окружающих его людей (так что, как и у любого другого выходца из его родной страны, у Юджина в сердце не было ни грамма веры в закон и прочие подобные вещи, он знал, что справедливость по закону если где-то и достигалась, то чаще всего за счет случайности, а не за счет реального действия закона), он верил, как и любой молодой человек, что уж его-то собственная жизнь и тело были застрахованы от любого унижения посредством силы и принуждения.

Теперь эти наивные убеждения пропали навсегда. Но, потеряв их безвозвратно, он получил нечто более ценное.

Потому что сейчас, в тот самый момент, когда Юджин вышел из камеры, он понял, что существует другая, более земная, общая и понятная связь его жизни с жизнью других людей, чем он мог подозревать раньше. И этот опыт в том числе оказал почему-то потрясающее, уникальное влияние на его понимание и любовь к поэзии. Это может показаться смехотворным, но в его отношении к поэзии произошел переворот из-за этих нескольких часов первого в жизни тюремного заключения.

До этого момента поэтом, который более всего волновал Юджина своей силой и гениальностью, был Шелли. Но в последующие годы поэзия Шелли постепенно настолько потеряла для него смысл, что все волшебство, которым когда-то была пропитана для мальчика каждая строчка, погибло. И Юджин мог только равнодушно смотреть на пустые оболочки и призраки слов, из которых исчезло все очарование, вся вера. Он чувствовал это не потому, что слова великого поэта теперь стали казаться ему неправдой; просто Шелли больше, чем любой другой из известных Юджину поэтов, воспевал то время жизни, когда люди наиболее сильно ощущают гордость и одиночество. Эти черты пронизывают буквально все, что Шелли написал. Он воспевал тех молодых людей, чей дух, как и его собственный, столь же «неприручаемый, дикий, быстрый и гордый». Это время жизни и волшебства, которое если уж проходит, то проходит навсегда, и уже никогда не возвращается — разве что в воспоминаниях.

Но в последующие годы, в то время как физическое тело Юджина становилось грубее и тяжелее, а его чувственные аппетиты значительно увеличивались, также увеличивалась и тяжелела энергия его духа, который в детстве был порхающим, растущим, воздушным, но затем стал темнее, медленнее, крепче; тлеющий, неторопливо пробуждающийся жар, плотно сотканный и похожий на густую паутину, — вот каков стал его дух с возрастом.

И в то время как все силы и страсти его жизни все больше и больше отдалялись от детских мыслей о возвышенном, о полетах и бегстве в какие-то волшебные и доселе невиданные места, Юджину стало приходить в голову, что эти волшебные и доселе невиданные места находятся на самом деле на земле, в реальной жизни, что его окружает. Он понял, что должен бежать не от реальности, а в реальность! Заглядывать через стены, за которыми он никогда не был, исследовать вещественную, ощутимую золотую суть этой земли так, как он еще никогда ее не исследовал, искать то самое слово, ключ, дверь, к славе жизни, к удаче и счастью такому огромному, что никогда ни один человек до него не испытывал и которое столь невероятно, но ощутимо может принадлежать ему; и вся земля под его ногами может принадлежать ему, если бы он мог только принять ее.

И как только он это понял, Юджин все больше и больше обращался за духовной пищей и утешением к поэтам, которые тоже это поняли и которые описали огромные пространства этой золотой земли в своих стихах, как бессмертных доказательствах того, что они были там: к тем поэтам, которые писали не про воздух, а про землю, В их стихах воспевались и по достоинству были оценены золото и слава земли — это Шекспир, Спенсер, Чосер, Геррик, Донн, Герберт. Это Мильтон (которого глупцы называют заледеневшим и чрезмерно строгим, но который создал самые потрясающие строчки о земной страсти и магии чувств из всех когда-либо до сих пор написанных), Вордсворт, Браунинг, Уитмен, Китс и Гейне, Джоб, Экклесиаст, Гомер и Соломонова Песнь песней.

Вот их имена, и, если кто вдруг считает, что у земли нет и никогда не было никакого великолепия, пусть проживут с их книгами, как в свое время Юджин, тысячу ночей одиночества и удивления, и они покажут ему снова золотую славу земли, которая является нашей единственной землей, которая была, есть и будет навсегда; ведь только земля вечно живет и только она никогда не умрет.

XLIV

Когда они вышли на улицу, уже почти настала ночь. Было около шести часов, зажглись уличные огни: в фигурах прохожих и силуэтах, редко мелькающих мимо автомобилей, было что-то поспешное, скорбное, уходящее, как дыхание осени и опавших листьев, перемешиваемых и гонимых ветром.

Некоторое время они молчали, не смея взглянуть друг на друга; Юджин шел с опущенной головой, надвинув шляпу на глаза. Его губы были разбиты и опухли, левый глаз полностью заплыл: слепой, отекший, с синим фингалом. Проходя под уличным фонарем, они на минуту остановились в круге жесткого белого света, повернулись, как будто движимые каким-то мрачным инстинктом, и посмотрели друг на друга суровыми, но беззащитными взглядами, полными стыда и грусти. Люк еще раз серьезно посмотрел на брата, а затем мягко спросил:

— Как твой глаз, Юджин?

Юноша ничего не сказал: угрюмо, но твердо одним своим здоровым глазом он ответил на взгляд брата. Люк посмотрел на тошнотворный, густой сине-фиолетовый кровоподтек, вдруг с горечью выругался, повернулся и пошел вперед.

— Г-г-грязные ублюдки! — сказал он. — Я до сих пор думал, что полицейские — от-тносительно приличные люди, но эта м-м-милейшая, проклятая, г-г-грязная Южная Каролина… — Он стиснул