Читать «Современная иранская новелла. 60—70 годы» онлайн
Голамхосейн Саэди
Страница 37 из 106
Мы покатились со смеху. Отец, очнувшись от дремоты, вздрогнул и, как всегда, обозвал нас сукиными детьми, затем взглянул на деда и побледнел. Подойдя ближе, он взял деда за руку и приподнял ему веки. Приложив ухо к его груди, отец устремил невидящий взгляд вверх и вдруг зарыдал. Не переставая рыдать, он послал за тетушкой Азиз. Та пришла и начала вопить. Когда кто-нибудь умирал, она всегда вопила и причитала. Потом откуда-то появились соседи и местные лавочники. И вся эта толпа хлынула в зирзамин.
Боже милосердный! Дед умер!
Вначале решили похоронить его немедленно, но Ага Сеид Нарсолла возразил:
— Не годится хоронить покойника под вечер!
А Туба-ханум добавила:
— Да ведь к вечеру обмывальщики покойников уже уходят с кладбища.
Покойника оставили дома, чтобы родные и близкие могли с ним проститься, а нас, детей, сейчас же принялись посылать с разными поручениями то туда, то сюда. Двоих отправили на базар Найзб ос-Салтане, а я побежал к мыловарне за дядей Рахимом. Тетушка наказала:
— Не говори дяде, что дедушка умер, а то, не дай бог, его еще удар хватит. Скажи, что дедушке просто немного не по себе.
Я расправил задники своих гиве[27] и побежал в переулок, чтобы поскорее сообщить дяде Рахиму о смерти деда.
Дядя Рахим с силой ударил себя по голове.
«О святой Камар Бани Хашем, — сказал я себе, — он же сейчас помрет!» Лицо дяди сморщилось, и мы уже было тронулись в путь, как вдруг он вернулся в лавку, открыл ящичек, где хранилась выручка, и высыпал все его содержимое в карман.
После прихода дяди Рахима вопли и рыдания возобновились с новой силой. Дядя обнимал то одного, то другого, а так как глаза его в знак скорби были закрыты, то он один раз обознался и заключил в объятия Тубу-ханум. Меня душил смех, и я укусил себя за руку.
Мне не терпелось узнать, куда положили деда. Рокийе, дочь соседа, шепнула:
— Его положили в комнате Гелин Баджи, прямо перед входной дверью.
«О святой Аббас, — подумал я, — не дай бог, если Гелин Баджи узнает об этом!»
Дед и Гелин Баджи друг друга терпеть не могли. Жили как кошка с собакой: вечно придирались друг к другу, ссорились. Пока дед сидел дома, Гелин Баджи не высовывала носа из своей комнаты, но, как только удалялись его шаги и дверь дома скрипела, она тут же появлялась в коридоре:
— Ох, боже мой! Чем старее человек, тем дурее!
На что тетушка Азиз отвечала:
— Не болтай, ведь ему непременно донесут!
Гелин Баджи ругалась:
— И чего ради ты носишься с этими ослоухими родственниками твоего мужа? Старик и так слишком здесь загостился. С утра до ночи торчит в зирзамине. Говорит, что болен. Клянусь богом, таких больных я еще не видала!
— Ладно, грешно так говорить о старых людях…
Гелин Баджи передразнила Азиз:
— Заладила — грешно, грешно… Теперь вот ему приспичило накуриться, он и смылся из дому.
Каждый раз, слушая ворчание Гелин Баджи, отец приходил в ярость, закусывал ус и не говорил ни слова. Но однажды, обращаясь к дяде Рахиму, он бросил:
— Она дрожит за свой сундук с добром.
— Говорят, у Гелин много добра, — закивал дядя Рахим.
А отец заметил:
— Да эта злыдня болтливая еще всех нас со свету сживет, а самой-то ей ничего и не сделается!
И вот теперь, как только тетушка Азиз, разносившая чай, приблизилась с подносом к дяде Рахиму, тот неожиданно набросился на нее:
— Видишь, Гелин сжила-таки дедушку со свету… Теперь ты довольна, что от лишнего рта избавилась? Душа у тебя больше не болит?
Азиз возмутилась:
— Что за глупости, Рахим?! Ты же знаешь, что дедушка был в нашем доме желанным человеком!
Сбежав потихоньку в коридор, я приоткрыл дверь в комнату Гелин Баджи. «Мертвые забирают детей с собой», — всплыли в памяти слова Рокийе, и меня парализовал страх.
Лампы были зажжены. На стоявшем посреди комнаты и запертом на несколько замков сундуке Гелин Баджи покоилось тело деда, покрытое рваной шалью.
Я вспомнил, как дядя Рахим спросил отца:
— Ты подвязал ему подбородок?
Отец ответил:
— Да минует чаша сия всех правоверных! Я ему и подбородок подвязал, и большие пальцы ног связал вместе.
А я тогда сказал Рокийе:
— Они же связали деду ноги, и он теперь не сможет нас забрать!
Потом я подошел ближе. В комнате был только один человек. Я сам привел его с базара. Звали его Ага Мохсен. Обычно он сидел на углу в нашем квартале и гадал прохожим на Коране. Сейчас Ага Мохсен клевал носом, но, услышав скрип отворяемой двери, тотчас принялся читать Коран и раскачиваться в такт молитве.
Я вернулся во двор. Солнце клонилось к закату. Дядя Рахим и отец сидели под гранатовым деревом и беседовали. Мать говорила Тубе-ханум:
— Кажется, все расходы по поминкам на третий и седьмой день хотят взвалить на Мирзу Фарджоллу, — и, повернувшись к отцу, добавила: — Они только и знают, что стонать да причитать, а больше от них никакого проку.
Меня решили было послать за Гелин Баджи, но Азиз проворчала:
— Разве тут уснешь от их причитаний!
А отец добавил:
— Нехорошо, старая женщина не перенесет смерти дедушки и, не дай бог, еще сама помрет!
Решили известить Гелин Баджи завтра, когда деда понесут хоронить в Сеид Малек Хатун.
Народ все приходил и уходил. Некоторые задержались и прилегли отдохнуть: кто на кирпичном полу во дворе, кто под гранатовыми деревьями, что росли на краю сада.
Выразив соболезнование, соседи наконец разошлись. Ушли также бакалейщик, мясник и дальние родственники.
— Если оставаться на первую ночь, — говорили они, — то надо оставаться и все семь ночей подряд.
Поэтому они ушли, и хорошо сделали, а иначе кто бы их здесь кормил семь дней!
Тетушка Азиз то и дело разносила чай, а когда она ушла на кухню готовить ужин, чаем занялась Туба-ханум.
Отец тем временем уже в сотый раз рассказывал окружающим о смерти деда и каждый раз что-нибудь добавлял. В результате рассказ стал слишком длинным и подробным.
Машади Рамазан, тот самый, который вместе с дедом курил терьяк в чайхане, задумчиво сказал:
— Вообще-то он вроде бы уезжать собирался… Постоянно шутил, подтрунивал над всеми… Говорил, что вернется к себе в деревню. Здесь ему было тоскливо.
Дядя Рахим звонко шлепнул себя по