Читать «Переселенцы» онлайн
Мария Панфиловна Сосновских
Страница 88 из 160
Хорошо известная в преступных кругах Анфиса Петровна уже много лет орудовала рука об руку с владельцем частной клиники немцем Штольцем. А третьим их компаньоном был купец Алексей Михайлович Семишников. Отстранив от всех дел отца, якобы из-за его слабоумия, Семишников занялся торговлей хлебом, мясом и прочими продуктами. Но главное – больше десяти лет он сбывал живой товар: сманивал в дальних губерниях молодых красивых девушек и, привезя в Москву, продавал в публичные дома, некоторых он просто обманывал, обещая жениться, другим сулил помощь в поисках хорошей, денежной работы, третьих обнадеживал устроить в благородные московские пансионы, но неизменно все попадали в публичные дома. Эта побочная торговля девушками давала ему гораздо больший доход, чем всякая другая, и он год от года все больше богател. И вот наконец наступила расплата.
А в это время ничем не приметная господская бричка катилась все дальше и дальше, в некоторых местах минуя многолюдный московский тракт, днем сворачивая на проселочные дороги, останавливаясь где-нибудь у ручья или речки в лесу, но как только наступала ночь, бричка выезжала на большую дорогу и кучер неутомимо погонял отдохнувших за день лошадей. Верх у брички был поднят, скрывая пассажиров от солнца и любопытных взглядов, и было неизвестно, кого везет старый бородатый кучер. Иногда на козлах сидел молодой парень в крестьянской одежде, иногда татарин в шелковом полосатом халате в тюбетейке, но, по существу, это были одни и те же люди: Лева Жигарь со своим другом и сообщником. Они всегда брали с собой много разнообразной одежды, которая была нужна для «маскарада» и часто выручала их в воровских делах, сбивая с толку самых умных сыщиков и полицию.
Соломия, измученная дальней тряской дорогой, пережитыми в последнее время несчастьями и неизвестностью перед будущим, сильно похудела, глаза сделались огромными и глубоко запали. Она была грустна и задумчива. Ее душевная рана еще кровоточила. Соломия никак не могла смириться с предательством человека, которого она так любила.
В Казани они отдохнули у знакомых, но долго оставаться там было нельзя – Леву Жигаря искала полиция, и он решил махнуть за Каменный пояс и осесть в Зауралье, где не первый год, как обосновался старший брат Понтя, который перевез туда семью – жену с тремя детьми и старую мать.
Под чужими именами
Уже много лет минуло с той поры, как вор и грабитель с большой дороги Понтя Жигарь за лихие дела был приговорен к пожизненным каторжным работам в Сибири и отправлен туда в кандалах по этапу. В Зауралье под Камышловым каторжане поубивали солдат из малочисленного конвоя, разбили кандалы и ищи ветра в поле – разбежались кто куда. Долго скитался Понтя с подельником по тамошним лесам и болотам, оголодал, как дикий зверь… Товарищ, не выдержав испытаний, умер, а Понтя выбрался-таки из чащобы к тракту и человеческому жилью – Ирбитской слободе.
Шла страда, а в эту пору каждый работник на вес золота, и хозяин, нанявший бывшего каторжанина на работу, не спрашивал, кто он и откуда. Но окончились полевые работы, и хозяин рассчитал пострадника. Понтя, не имея при себе никаких документов, был вынужден скрываться по лесам, пока не встретил под деревней Шмаковой переселенцев из Рязанской губернии – братьев Куликовых. Выдавая себя за местного крестьянина, расхваливая здешний край и вольные земли, Понтя быстро сошелся с доверчивыми рязанцами. Оставшись ночевать с ними у лесного костра, он узнал, что у братьев на руках написанная волостью вольная подорожная о переселении в Зауралье, в Ирбитскую волость. Старшего брата звали Павлом, младшего – Лаврентием. Павел был женат, и у него был мальчик лет пяти.
Когда переселенцы уснули после трудной дальней дороги, Понтя совершил самое черное свое преступление: зарезал всех спящих, не пожалев и пятилетнего мальчонку.
Утром он зарыл убитых, завалил хворостом и палой листвой, забрал весь скарб, деньги и подорожную. Промотав награбленное, Понтя тайно побывал в Казани, да едва ноги унес обратно: в Казани и окрестных губерниях за поимку Понти Жигаря была обещана награда и известно, что он находился в бегах.
Хитрый, как бес, Понтя и сам знал, что ему не будет житья в Казани. В то время по Казанскому и Сибирскому трактам на восток что ни год шли обозы из Новгородской, Тамбовской, Рязанской и других российских губерний. Затеряться в этом потоке, да еще с подлинной подорожной убитого Павла Куликова, – пара пустяков, и Понтя-Павел тронулся в Зауралье вместе со всей семьей.
А вот сейчас и брат его, Лева, изо всех сил стремился туда, в этот глухой, еще мало обжитый край. Ему только надо, чтобы с ним была Соломия. Лева так же хитер, как и его брат Понтя: мало ли что, проследит полиция его московские дела да попадет девчонка в полицейские лапы – может выдать, и тогда – каюк Леве Жигарю!
Да и ему уж пора остепениться, семью заиметь и заняться каким-нибудь делом, пока не поздно…
К Аргаяшу Лева с Соломией приехали поздно ночью. Вот и усадьба бывшего постоялого двора Пантелея Кузьмича Китаева, где родилась, прожила детство и юность Соломия. Теперь она должна покинуть этот старый дом навсегда. Сердце Соломии сжалось от тоски, когда увидала старый, покосившийся родной дом с заколоченными дверями и окнами. Прошло немногим больше месяца, как она сбежала отсюда. Парадное было закрыто на большой висячий замок, которого Соломия никогда не видала раньше. Видимо, аргаяшский староста, беспокоясь о сохранности имущества, велел запереть дверь на замок, а окна заколотить большими толстыми досками.
Лошадей оставили поодаль, у старых тополей, а сами вошли в ограду опустевшего дома. Соломии не терпелось взглянуть на клумбу, где она спрятала мешочек с сокровищами, но нужно было улучить подходящий момент.
– Лева, – взмолилась вдруг Соломия, – Лева… прошу тебя, оставь меня здесь! Я не хочу никуда уезжать из этого дома. Буду жить тут одна, – жалобно всхлипнула Соломия.
– Давай-ка не дури! Нам пора ехать дальше, а не выдумывать чего ни попадя! – досадливо ответил Жигарь, думая про себя: «А ну как про нас успели сообщить в волость? Если до рассвета не уедем – не миновать тогда полиции…»
И Лева поневоле круто сменил тон:
– Соломиюшка, милая, что