Читать «За год до победы» онлайн

раз рискнул отплыть далеко от берега, откуда были хорошо видны старые кудрявые горы, начинающиеся за береговой курортной полосой, прозрачные в сизом утреннем солнце, полоска дороги, по которой шустро бегали «эмки», полуторки с фанерными кузовами, развозившие по санаториям продукты и свежие, с полей, овощи, гряда нарядных частных домиков, густо заселенных дикими отпускниками, – и дельфиненок ни разу не оставил Пургина, помогал ему выгрести к берегу, подталкивал в бок, подсовывался под живот, возникал рядом, давая Пургину возможность ухватиться за плавник.

Пургину было стыдно, что он так плохо плавает, он отворачивался от Риты с виноватым лицом и огорченно приподнимал плечи: Бог в милости, мол, отказал, пропал дар… Но это было единственное его огорчение – больше отдых огорчений не приносил.

Происходило перерождение, Пургин чувствовал, что он становится другим; Пургин, получавший «стипендию» Сапфира Сапфировича, – это был один Пургин; тот, который не отрывал зада от редакционного дивана и по ночам опасливо ловил коридорные звуки, – был другой Пургин, человек, наливавшийся с Корягой портвейном в маленькой, пахнущей мышами и клопами квартирке, – третий Пургин, сейчас родился четвертый Пургин, и ему уже было понятно, каким будет следующий, пятый, Пургин.

Он радовался тому, что видел море, дельфиненка, кипарисы, слышал землю, небо и дурацкий морской оркестр, тому, что рядом с ним находилась Рита, хотя она уже начала надоедать – он не подозревал ранее, что женщины могут быть так назойливы, скучны и примитивны, но все равно его лицо радостно обмякало, когда он видел Риту, радовался фруктам, которых в мае еще немного, основные фрукты приходятся на бархатный сезон, но все равно он никогда не ел так рано черешню и мелкие, золотисто-прозрачные кисловатые яблочки турецкого происхождения, в трюме корабля перекочевавшие сюда с той стороны моря, он радовался тому, что был жив, радовался жизни.

– Какая все-таки чертовски хорошая штука – не работать! – воскликнул он, вдавливаясь плечами в горячий песок пляжа.

– Ты комсомолец? – спросила Рита.

– А кем же я могу быть, пионером? – Пургин невольно усмехнулся.

– Ну-у, членом партии, например, – Рита нарисовала в воздухе несколько замысловатых вензелей, – уже пора.

– Пора, – согласился Пургин.

– Пора-то пора, но еще рано, – сказала Рита.

– Почему рано?

– Потому что член партии никогда не скажет, что не работать – это хорошо, член партии скажет, что работать – это хорошо, это очень хорошо, а для отдыха подберет другое определение.

– Спасибо за основы политграмоты, – лениво шевельнулся Пургин, ему не хотелось втягиваться в спор, развязывать дискуссию – и с кем? С женщиной. Женщину, как известно, переспорить мужчине не дано – она всегда будет права. Умные люди говорят, что женщину надо выслушать, согласиться с нею и поступить по-своему.

– Пожалуйста! Если надо – преподнесу, и не только основы, – сказала Рита, – у меня целый курс разработан.

Не хотелось ни о чем думать, солнце расслабило, растопило людей, Рита и Пургин сделались золотисто-коричневыми, Пургин, глядя на себя в зеркало, не узнавал – на него глядел незнакомой человек с худыми жесткими щеками и угловатой линией лица, с серьезным неулыбчивым взглядом, был этот человек недурен собою. «Красив, как яп-понский бог, – кивал сам себе Пургин, – японский бог давит блох и курит папиросы! Нет, это греческий бог давит блох и курит папиросы, японский делает что-то другое». Припекало солнце, на лбу выступил пот, снизу подогревал песок, человек на пляже чувствовал себя бутербродом, зажатым между двумя горячими ломтями, хотелось, чтобы это состояние расслабленности, незнакомого сладкого сна было вечным. У самых ног плескались волны, плеск был звонким, стеклистым, прозрачным. «Только звон волны да бронзы одинаково привлекателен», – Пургин хотел было перевернуться на живот, но не смог – разморило окончательно.

– Товарищ Пургин! – услышал он недалекий вскрик, возникший в неземном звоне воды. – А, товарищ Пургин!

Пургин с досадою поморщился: нежели это зовут его? Нет, Пургин – это не он, кто-то другой, незнакомый, чужой – вон тот лысый дед, развалившийся на соседнем лежаке, либо тот вон, рано потучневший и рано поседевший парень, расположившийся за дедом, – ученый, защитивший докторскую диссертацию по Арктике. У них там в Арктике без подкожного жира никак не прожить – холодно, чем больше жира, тем лучше человеку, тем ему теплее. Только вот поседел ученый парень что-то рановато, но ничего, седина бобра… Нет, седина полярного бобра – не просто бобра, а полярного – не портит.

– Товарищ Пургин!

Однако этот человек настырный, он обязательно отыщет Пургина. Толстый седой парень, награжденный почетным папанинским значком, поднял голову. Но Пургин-то не этот раздобревший «вьюнош» и не лысый пряник с бородой-метелкой, с наслаждением подставляющий солнцу толстые репчатые пятки, Пургин – это он…

«Интересно, что хотят от меня? Чтобы я выступил с рассказом перед отдыхающими о сталинских орденах? Или поделился историями из газетной жизни? Или, быть может, поведал им свою биографию? – Пургин усмехнулся. – Ну не хамство ли?»

– Товарищ Пургин! – послышалось снова: человек, искавший его, надо полагать, голос надорвал, пока выкрикивал фамилию. И чего кричит, спрашивается?

Пургин неохотно приподнялся, стряхнул с ладоней песок. По пляжу, перешагивая через тела, шел директор санатория – потный, растрепанный толстяк в парусиновом неглаженом костюме и таких же – в цвет – туфлях, под мышкой у него был зажат матерчатый портфельчик с железными углами, любимый бухгалтерами и плановиками, в руке директор держал лист бумаги.

– Товарищ Пургин!

– Ну, я товарищ Пургин, – наконец отозвался Пургин и снова стряхнул с ладоней песок, движение это было машинальным.

– Това-арищ… – директор промычал что-то невнятное, взмахнул листом бумаги и устремился к Пургину, – я вас ищу, ищу, а вы не отзываетесь! Что же вы не отзываетесь?

Пургин не ответил – отвечать было бесполезно: директор не слышал его. С директора тек пот, движения были суетливыми, он по-куриному подпрыгивал на ходу, взмахивал бумагой и теснее прижимал к себе матерчатый портфельчик, боясь упустить его из-под локтя.

Добравшись до Пургина, директор плюхнулся рядом с ним прямо на песок, вытер ладонью лоб.

– Что же это вы… – начал он старую песню и не смог говорить дальше – поперхнулся собственным дыханием. Отдышавшись, он продолжил: – Что же это вы… Скрываете…

– Я ничего не скрываю!

– Нет, скрываете, – директор никак не мог отдышаться, положил портфельчик на песок, – это вот скрыли, – он помахал листом бумаги.

– Что это?

– То, что вы – Герой Советского Союза.

– Герой Советского Союза? – недоверчиво приподнялась на лежаке Рита и застыла, глаза у нее восхищенно округлились.

– Да, Герой Советского Союза, – подтвердил директор, не переставая обильно потеть.

– Я ничего не скрываю, – повторил Пургин, в голос его натекли раздраженные нотки, – и не пытался скрывать. Просто вы ничего не спрашивали, а сам я не считал нужным что-либо сообщать.

– Я поздравляю вас, – манерно произнес директор и снова взмахнул листком.

– Что это?

– Телеграмма. Вас вызывают в Кремль. Для вручения почетной правительственной награды.

Пургин взял в