Читать «Деревенские истории» онлайн

сама себе. Потому что сказать было некому.

Но удивительная деревенская информационная система «Одна Баба Сказала» сработала.

Пока незнакомец шел по деревне, из каждого жилого дома провожали его внимательные глаза. И вот не успел он дойти до середины деревни, как с того конца деревни устремилась навстречу ему Надька Глухая и побежала, взрывая валенками снег.

– Офонасий! – гундосо причитала она. – Пришел любимко мой! Бабы! Офонасий пришел!

Она добежала, наконец, до человека, упала ему на грудь и зашлась в счастливом рыдании.

Человек с вещмешком за плечами опешил. Он с трудом оторвал от себя эту страхолюдную, гундосую особу. Весь вид его выражал полное недоумение.

– Надежда Колесова? – спросил он. – Уж не вам ли я это ли писал?

Надька осеклась и голосить перестала.

– Пойдем скорее, там все узнаешь. Надо сначала в баньку сходить, отобедать, чарочку пропустить, а потом уж говорить станем… Все скажу.

Она забрала у незнакомца вещмешок, и они пошли на тот конец деревни к дому Надьки Глухой.

…Недели две никто не видел в деревне ни Надьки Глухой, ни ее примака Кота Афанасия. Калитку и дверь ее избы замело. И только видно было, как время от времени пыхала жаром баня, да сладкий запах пирогов поднимался из трубы.

– Околдовала и этого! – удивлялись старухи, выходя на прогулку в центр деревни к почте, которую уже успели закрыть проворные начальники из района.

…В Васькине за последние годы много чего уже успели закрыть. Была тут и школа когда-то восьмилетка, и магазин, построенный еще при батюшке царе, и клуб, и родильный дом, и амбулатория, и детский садик… И скотные дворы позакрывали, и свинарник, и конюшню. И пристань угнали в дымный город.

Не стало деревни. И все ушло безропотно, без вздохов и слез. Убралось на кладбище на Поповскую гору. И лежат там тихо под крестами и звездами фронтовики и ударники первых пятилеток, стахановцы и рекордсмены, увешанные орденами и без наград вовсе. Земля, говорят, всех уравняла. И начальство большое и малое. И рядовых, и тех, кто без красного флажка на тракторе не бывал.

А вот колхоза не стало. Жаль. Все ушло на вере в правительство и начальство, которое худа не сделает и знает, как надо управлять, чего надо народу и стране.

…Раз в неделю в Васькино приезжала автолавка. Старушки ждали ее, как праздника. Покупать-то особо было нечего в той автолавке. Сахар с лета запасен, мука, дрожжи сушеные. Ежели колбаски купить, либо мойвы… Так колбаска вся ленинградская, худая, ее даже собаки и кошки не едят, мойва тоже мятая, давленная, горькая…

Но автолавка есть автолавка, праздник есть праздник. Все деревенское население под выгреб спешит встречать привет от большого и жизнерадостного мира.

Пришла и Вера Загоскина, бабка Соля пришла, бабка Нюша, Опросинья…

И тут с того конца деревни все увидели: идет Надька Глухая. И не одна. С ней был тот самый Афанасий Кот, присамканный Надькой. Он был уже не в арестантской шапке и фуфайке, а в почти новом пальто последнего Надькиного мужичка, его собачьей шапке и вытащенных из каких-то закромов хромовых сапогах. И Надька была одета празднично, в цветастом павлопосадском платке, подаренном ей когда-то давно за ударный труд в животноводстве.

Но как была Надька страхолюдная, так и в красивом платке осталась страхолюдиной. Баба-яга настоящая. Но она уверенно держала под руку этого красавца с маслянистым взглядом черных глаз, от которого даже старух забирала какая-то давно забытая сладкая истома.

И тут этот красавец увидел Веру Загоскину, скромно стоявшую в сторонке. Он отодвинул Надьку Глухую и шагнул к Вере:

– Так вот кому я писал письма. Вот с кем я мечтал встретиться! – воскликнул он потрясенно.

Он торопливо сунул руку в нагрудный карман и вытащил фотографию, на которой была Вера Загоскина, красавица из красавиц, снятая когда-то на сельсоветскую Доску почета.

– Еще одна Надя Колесова? – оторопело спросил он.

– Я – Вера Загоскина, Афанасий, – отвечала та.

И тут Афанасий развернулся к Надьке Глухой:

– Это как понимать? – спросил он грозно и сверкнул глазами, так, что у старух затряслись поджилки. – Ты ж сказала, что артистка это на карточке, что ты на деревне самая красивая и одинокая… А? Зашибу!

Надька Глухая, когда надо – все слышала. Слышала, когда и не надо. А тут Афанасий так скрутел да рыкнул, что все старухи бросились врассыпную. Одна Вера не шелохнулась, как стояла, так и осталась стоять.

Надька улепетывала к дому, только подошвы валенок сверкали.

Афанасий согнал суровость с лица и глянул на Веру черными, маслянистыми глазами.

– Я приду к тебе сегодня, – сказал он твердо мягким грудным баритоном. – Покажи, который твой дом.

– Третий с того края, – неожиданно для себя показала Вера на свою избушку, словно и в самом деле приглашала Афанасия в гости.

Афанасий тряхнул головой и пошел вслед за Надькой Глухой. Кожаные подошвы хромовых сапог скользили на отмякшем снегу, и Афанасий то и дело размахивал руками, чтобы сохранить равновесие. А Вере казалось, что это он сигналит ей: жди!

И у Веры Загоскиной, давно не знавшей мужчины, волнительно затрепетало сердце.

Двадцать лет назад оставил ее с двумя детьми муж, колхозный механик. Наложил на себя руки. Вышел какой-то пустяковый спор с мужиками, когда выпивали в гараже. И вот взвился. Показалось, что оскорбили его сильно, прибежал домой, схватил ружье и порешил себя в колхозном гуменнике. Вера так сильно его любила, что никого из мужиков не подпускала к себе. Хотя и до сорока пяти сохранила красоту и стать.

– Не надо мне никого, – отбивалась она, когда кто-нибудь заговаривал о семейной жизни…

– Да ты просто настоящего мужика не встречала.

«…И вот случилось. Только взглядом повел, а она уж согласная у Надьки Глухой мужика отбить!» – корила она себя.

И дома она не находила места себе. То и дело поглядывала на окна: не идет ли Афанасий. И вздрагивала:

– А что делать, если придет! Гнать? Да как гнать? Как обычно, поленом? Но ведь сама позвала, выходит…

Уже затемно заскрипел снег под окошком, щелкнула щеколда и в дверях появился облаком снеговым Афанасий.

Вера и слова не успела сказать, как он стряхнул с плеч пальто, сбил на пол шапку и подхватил ее на руки, смял бесстыдно и бросил на кровать, стоявшую рядом с дверями.

И все. Она потеряла волю и силы и отдалась этому бесстыдному чувству. Вернее, бесчувствию, когда ты уже не ты, а нечто большее, природное, дикое, вырывающееся из каких-то потаенных глубин подсознания…

Она застонала счастливо и растворилась в нем,