Читать «Грезы президента. Из личных дневников академика С. И. Вавилова» онлайн
Андрей Васильевич Андреев
Страница 97 из 185
Самое грустное, что прошлого нет, что пережитое, громадная, разнообразная, пестрая жизнь ушла. Сам себе вдали кажусь чужим. Прошлое – только случайные клочки памяти, изредка выскакивающие.
Будущего тоже нет, а настоящее («реальной шириной» примерно в месяц) серое, машинное, нетворческое. Но вне меня мир живет, движется, мир меняется. Коммунизм переворачивает мир и, конечно, лет через 10 на свете будет совсем иное. Будет лучше, если мир найдет дорогу и случайно не сойдет с ума. Для этого стоит жить.
Когда иногда останавливаюсь и вспоминаю, что я «особа», так это кажется смешно. Ворона в павлиньих перьях.
7 февраля 1950
…я – пустой, без «я». Вижу как «я» зарождается у Сережи.
12 февраля 1950
Прием в Кремле (Мао-цзе дун). Бывшие царские хоромы времен Александра III в «боборыкинском» стиле. Раззолочено без толку. Шелка и атлас. Канделябры с позолоченными купеческими Меркуриями. Мраморные нимфы в нишах словно из сандуновских бань. Разговоры о погоде, о миндале с солью к шампанскому. Ворошиловский тост за науку.
‹…›
Триста лет со дня смерти Декарта. Давно я его полюбил. Механицизм, доведенный до конца, до противоречия, до cogito ergo sum[394]. Замечательное лицо, остроумная математика. Надо бы о нем подумать и о нем написать.
19 февраля 1950
Шел сегодня по мягкому пушистому снегу и думал, как все легко сразу можно кончить, без философствования и промедлений.
‹…› Сегодня – Прощеное Воскресенье. Все говорят о старой широкой масленице, которую любили и ждали, но ничего не осталось. Как лепестки, слетают старые привычки и что же остается. Вспоминаю разные, разные годы еще в XIX веке. Веровал как в каменную стену, как в Солнце, зиму и лето, в Бога, чертей, ангелов, в масленицу и в Пасху. Все было твердо и прочно.
26 февраля 1950
…чувствую как изменяюсь, старею, слабею. Трудно дышать. Иногда совсем мучительно. Посмотрел на себя в зеркало, опухшее, желтое, плохо бритое лицо. Здесь сижу, как затравленный волк, в голубой комнате закрывшись, боюсь телефонных звонков, посетителей, безумной Веры Павловны, ходящей по дому. На даче одиночество лучше. Через окна простор, снег. Здесь все сжато и стиснуто и трудно дышать.
А главное, нет большой мысли, нет творчества. Для этого нужно спокойствие, лаборатория, время. Без этого жизнь – мука…
‹…›
Таким людям, как я, по-видимому, надо с 60 лет становиться анахоретом, философствовать и тихо умирать. Оглядываясь на себя, вижу, что я рос необычно, «философствовать» стал лет с 10, недаром отец еще тогда дразнил «философом». Надо бы писать воспоминания, но нужно время и спокойствие. Я не столько видел, сколько передумал в жизни.
2 марта 1950
Окончательно теряю все точки опоры. От «я» остался только механизм, перемещающий деятельность от одного дергающего обстоятельства до другого. ‹…› Человеческое бытие, доведенное до абсурда. Каждый день провожаю с облегчением, хорошо, что прошел. Как будто бы следующий день сулит другое.
12 марта 1950
33 года назад – февральская революция. Луцк, антресоли, ночной вестовой с нешифрованной радио из Берлина: «Ваше благородие – нешифрованная передача». «В Петербурге революция. Тридцать тысяч душ присоединилось к восставшим. Родзянко – президент России» – это текст радио из Hayen’a, переданный в ночь с 28-ого февраля на 1-ое марта. Начало совсем нового в мире.
Отчетливое ясное чувство облака, собравшегося на минуту и разлетающегося. Сознание «я» – призрачное бытие такого облака как «целого». Все бежит, течет, меняется. Ничего прочного, начиная от электронов и протонов и кончая спиральными туманностями. Сомнительное постоянство «целого», о котором ни у кого никакого представления. «Я», свой мир, воспоминания, люди, близкие, знакомые, дом, квартира, книги, пейзажи, слова, сны, краски, картины, музыка, «история» – все мимолетное, субъективное, которое навсегда уйдет как растаявшее облако, вернее, вместе с ним.
Неделя после возвращения из Ленинграда – дергательная. Встречи с избирателями. Речи. Записки: «почему до сих пор не вступаете в партию?» ‹…›
Здесь тихий оазис. Белый снег, голубое небо. Солнце. Радио с Бахом, Бетховеном и Брамсом и душевная тишина.
‹…› трудно дышать (комбинация сердца и эмфиземы).
‹…› В радио Григ, смерть Азы[395]. Хочется под эту музыку и исчезнуть в небытие.
19 марта 1950
Комната залита весь день солнцем. К Москве-реке белый тающий снег. Через три дня – астрономическая весна. Но «без руля и без ветрил», все кажется субъективным театром. Хочется схватиться за что-нибудь основное, незыблемое. А за что ни схватишься – условность. Даже сны в словах, в понятиях, в образах совсем условных, они могли бы и не быть и замениться другими. При этом полное практическое совпадение. Все кстати, все угадано. ‹…› …остается «печаль», налагающая фон на все существование.
За прошедшую неделю опять не видел себя самого за поездками в Кремль (каждый день, то к Ворошилову, то к Молотову, то к Сабурову), ворохом бумаг, приемами, разговорами по телефону. Скачущая, почти «броуновская» мозаика. А хочется твердой, ясной линии. Замытарился. Каждый день не меньше 12 часов. Дома ни к чему не способный, кругом горы книг, на которые только взглянул. Больная голова, трудно дышать. Что же это такое? Как с этим кончить? А кончать надо. Долг человека обязывает. «Я» разлетается, даже прошлое мое же становится не своим.
26 марта 1950
Со вчерашнего дня пошел 60-й год. Жизнь приближается к концу. Это не плохо. Последнее время каждый день вижу, что такое затянувшаяся жизнь. Вера Павловна, совсем потерявшая память, но сама крепкая. В сущности смерть при жизни. Нужно ли лучшее доказательство ошибочности мечтаний о бессмертии. Сознание разрастается и завядает, как облако.
‹…› С каждым годом «прошлое» становится все больше выцветшей фотографией, никому не нужной. Это жалко. Поэтому, не откладывая, пока есть еще силы надо писать воспоминания и попытаться «интегрировать» самого себя. Иначе останутся только «избранные сочинения».
Дремал сегодня часа 1 ½ после обеда на балконе. Солнце, свежесть, весенний воздух. Жизнь, как она должна бы быть.
2 апреля 1950
…всю ночь болело сердце и чувствую, что начинаю разваливаться. Так расплываются в небе облака. ‹…›
По случаю именин поставил мне на стол стакан с гиацинтами. Печальные цветы. Запах их для меня навсегда связан со смертью маленького Илюши. Зал в Никольском переулке с опущенными занавесками и гиацинты, наполнявшие запахом всю комнату. Отчетливо помню смерть Илюши. Приступы были в воскресенье утром.