Читать «Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе» онлайн
Захар Прилепин
Страница 42 из 105
Вы можете себе вообразить Пушкина, или Блока, или Есенина, которые сказали бы о себе, что они «вне политики»? Да хоть бы даже и Бродского. Вне политики, вне империи, вне противостояния. А где тогда?
Бесстрашный военкор и поэт Семён Пегов с самого начала донбасского противостояния тащил едва ли не в одиночку на себе обязательства, которые до недавних пор несла русская литература целиком.
Он был – не вне войны и не вне мира. Он оказался внутри, как и положено поэту.
И рассказать ему было о чём.
Сирийские дороги – мало кто побродил, побегал по ним больше, чем Пегов.
Ближайший друг Арсена «Моторолы» Павлова, знающий о нём больше, чем кто бы то ни было, Пегов поделился в своей первой книжке «Я и рыжий сепар» своими воспоминаниями о легендарном комбате.
Семён поставлял из донецкого аэропорта такие ошеломительные репортажи, что даже Эдуард Лимонов, «военным забавам» (пушкинское выражение) не чуждый, процедил тогда о Пегове: «Очень смелый молодой человек». Это Лимонов-то, который вообще никого не хвалил, предпочитая лично казаться самым смелым среди всех.
Помню потом, как Пегов, в отличном костюме, уже в Москве, получал очередную награду – на этот раз не военную (военные у него тоже к тому времени имелись), но журналистскую. Он стоял среди сияющего глянца, софитов и улыбок. Я поймал себя тогда на мысли: вот эти люди, рядом с Пеговым, они в принципе не могут предположить, где он был три дня назад, что он видел, как там громко стреляют и как часто убивают, и сколько раз Пегов за полмига уходил от пули, летевшей ровно в него.
При этом для Пегова поведение по типу «я старый солдат удачи» совершенно не характерно. Зная себе цену, Семён всегда вёл себя так, будто он вовсе ни при чём. Ну, что-то там было такое, все эти бесконечные войны и революции, свидетелем которых он являлся в постоянном режиме, – однако о других ему всегда интереснее было говорить, чем о себе.
Порой казалось, что головокружительные события, в эпицентре которых он раз за разом оказывался, как бы и не коснулись его натуры.
На самом деле, конечно, коснулись. Как минимум, в итоге мы получили блистательного поэта.
У нас же как поначалу было: если поэт – патриот и «за Донбасс», то его поэтическое развитие находилось, как правило, на уровне «народников» второй половины XIX века.
Пегов же особенно любопытен тем, что при всех своих вполне консервативных взглядах на жизнь и на смерть, при всём своём патриотизме и, с позволения сказать, милитаризме, – он изначально владел всеми модернистскими и постмодернистскими техниками. И в публицистике, и особенно – в стихах.
В мировой поэтической традиции Пегов чувствует себя столь же уверенно (порой даже нагловато!), как в донецком аэропорту или на любой другой линии боевого соприкосновения.
Глазомер, стремительная реакция, бесстрашие – это всё про него и как поэта тоже.
Про непонятные стихи Пегова
Набрёл как-то на отповедь одного (хорошего) поэта Семёну Пегову: мол, хватит гнать свою пургу! Прекрати, Семён, сочинять стихи, это не твоё!
И тут же некоторые (но далеко не все) читатели этого строгого поэта бросились в атаку: да, непонятные стихи, пусть Пегов лучше репортажи снимает! Военкор он – отличный, а стихи писать – не умеет!
Что скажу: я, друзья мои, остаюсь при своём мнении. Пегов – великолепный поэт. Уникальной силы и огромных возможностей.
И если вам что-то неясно, то это порой не, к примеру, Пегова проблемы, а, допустим, ваши.
Вот возьмём, к примеру, стихотворение Семёна (отличное!), под которым в очередной раз тут же отметились отдельные «ценители поэзии» среди комментаторов, вопрошая: «О чём это? Что за бред?». Ну, давайте вместе почитаем, раз так.
Пограничные заветы
Разрядил карабин, покормил собак, заплатил ясак,
Да пребудет в избушке извечный и гордый Кутх,
Эти с Запада люди – тоже про чудеса,
Всё никак не запомню, как их зовут.
Казачьё-дурачьё, косматые рожи, губа-Кубань,
Или как там они говорят (не молчит никто),
Островочки брали, только пальчики загибай,
Волей-неволей и сам перекрестишься, автохтон.
Они бьют спину ветками, заливают в себя огонь,
Жидкий огонь даже жарче, чем та вода,
Что течёт из вулканов, и казачее «ого-го!»
Выливается вместо понятных слогов из рта.
Я не то чтоб шаман, но дело имел с огнём,
Вам об этом расскажет моих меткостей череда
И предчувствие, что мы на Запад ещё пойдём,
Рука об руку – камчатец и камчадал.
Нет особого труда разобраться, о чём эти стихи.
«Разрядил карабин, покормил собак, заплатил ясак, / Да пребудет в избушке извечный и гордый Кутх, / Эти с Запада люди – тоже про чудеса, / Всё никак не запомню, как их зовут» – несложно догадаться, что мы слышим прямую речь жителя Дальнего Востока, потому что Кутх – дух ворона, почитаемый коренными народами российского Дальнего Востока.
И этот коренной житель говорит про «людей с Запада», то есть про русских. Которые тоже умеют делать чудеса. Он отдаёт им должное. Он едва скрывает своё восхищение. Но он привык не выказывать эмоций, поэтому голос его спокоен, и Пегов отлично это передаёт. В словах жителя Дальнего Востока есть даже некоторая ироническая снисходительность: …как их, кстати, зовут, забыл…
Коренной житель не может запомнить их общее имя, потому что, быть может, они зовутся то «русскими», то «казаками», то «православными», а то и ещё как-нибудь: иной раз не все они вполне русские, хоть по-русски говорят. Среди них и невыговариваемые «запорожцы» могут быть, и не менее диковатые на слух аборигена «кубанцы».
И вот житель Дальнего Востока описывает этих гостей с Запада: «Казачьё-дурачьё, косматые рожи, губа-Кубань, / Или как там они говорят (не молчит никто), / Островочки брали, только пальчики загибай, / Волей-неволей и сам перекрестишься, автохтон».
Как мы понимаем, пришельцы с Запада, казаки, хвалятся перед аборигенами своими бессчётными победами (ещё бы, это ж они дошли до края земли – с Дона, Днепра и Кубани), и автохтон (коренной житель той или иной территории) чувствует, что почти готов принять православие. Ибо эти ребята с Запада, несмотря на свой косматый вид, крайне убедительны.
В силу чего?
«Они бьют спину ветками, заливают