Читать «Цена перемен» онлайн

еще моложе вас. Один из них, говорят, отмечен белой звездой во лбу, точно великий полководец. Не угодно ли вам взглянуть на них и решить, который из этих малых достоин вашей дружбы?

Наступило молчание. Эдмунд посмотрел на мать; Берит едва заметно кивнула. Тогда он перевел взгляд на меня, но я разглядывала узор ковра с самым безучастным видом. Наконец он уставился на графа — исподлобья, как делал всегда, — и после долгой, не по годам серьезной паузы спросил:

— А мне позволят взять его на руки?

— Не только позволят, но и вменяют в обязанность, — ответил граф. — Щенок, лишенный общества человека, вырастает трусливым и глупым. Это, сэр, известно каждому Хавершему с колыбели.

Когда Эдмунда одели для прогулки, подтвердилось то, что я подозревала уже давно: его платье было чистым, но крайне бедным — коричневый сюртучок, перешитый из взрослого платья, уже едва прикрывал запястья, а башмаки были чинены не единожды. Граф оглядел внука, и его брови сошлись знакомой мне суровой складкой. Он промолчал — в присутствии мальчика он не позволил бы себе выказать досаду ни при каких обстоятельствах, — однако, проходя мимо меня к дверям, обронил вполголоса:

— Катрин. Это совершенно непозволительно.

— Согласна, — так же тихо отозвалась я. — Им обоим необходим новый гардероб. Я сегодня же напишу Мэри, чтобы она прислала сукно, тонкое полотно и искусную портниху из Лондона.

Они ушли — граф впереди, а Эдмунд в трех шагах позади него, на безопасном, по его расчетам, расстоянии. Я же села за письма: Мэри — касательно сукна и швеи, Финчу — по поводу векселя барона Хартли, и короткую записку миссис Хэнкок. Примерно через полтора часа дверь кабинета отворилась без предупреждения, что в нашем доме позволял себе лишь один человек.

— Докладываю, мой фельдмаршал. — Граф опустился в кресло; он старался казаться хмурым, но это плохо ему удавалось. — Крепость сдалась на милость победителя. До самой псарни ваш упрямый гарнизон хранил молчание и следовал за мною с таким видом, точно его вели на плаху. Но у клеток… — он тепло усмехнулся, — у клеток его поведение переменилось. Мальчик опустился прямо на солому, немало не заботясь о своем сюртуке, и провел там не меньше часа.

— И который же удостоился его выбора? Тот, что со звездочкой?

— Нет, на звездочку он даже не взглянул. — Граф явно наслаждался собственным рассказом. — Выбрал самого невзрачного: рыжего увальня, который последним выполз из-под матери, доковылял до его башмака и принялся теребить пряжку. Этим все и решилось. Я было указал ему на его собрата, но маленький джентльмен посмотрел на меня с таким укором, словно я ничего не смыслю в собаках, и заявил: «Этот сам пришел». — Граф развел руками. — Том говорит, забирать его от суки еще рано, следует выждать недели три или четыре, — следовательно, нашему юному другу придется наведываться на псарню ежедневно. Я предложил сопровождать его в этих прогулках и не встретил возражений. Между нами: меня терпят там лишь ради собаки, но у меня бывали союзы, которые начинались с куда меньшего согласия.

— Поздравляю вас, Артур. Вы провели превосходную кампанию.

— Кампания была вашей, я лишь исполнял обязанности офицера на месте. — С улыбкой парировал граф и задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику. — За вами, Катрин, положительно невозможно угнаться: за одно утро вы переселили больную, подыскали учителя и заказали экипаж.

— Я лишь сделала необходимые распоряжения касательно наставника, а вместо экипажа заказала кресло. Однако… — я не успела договорить, поскольку в дверях возник Фентон. По одному его лицу — торжественному сверх всякой меры и словно бы слегка потрясенному — я поняла, что стряслось нечто, не предусмотренное никаким распорядком.

— Прошу простить, миледи. Прибыла миссис Морган, ваша матушка. С двумя сундуками и дорожной корзиной.

Два сундука… с одним сундуком приезжают нанести краткий визит; с двумя — намереваются остаться надолго.

Граф перевел взгляд с Фентона на меня, и его брови поднялись с выражением живейшего и любопытствующего участия.

— Ваша матушка, — повторил он. — Что ж, похоже, подкрепление прибыло без предупреждения. — Он поднялся, опираясь на трость. — Ступайте, Катрин, встречайте ее: первый час по праву принадлежит дочери. Я же буду иметь честь приветствовать миссис Морган перед ужином, как и приличествует хозяину дома. — Он двинулся к дверям и уже на пороге прибавил, не оборачиваясь: — Распоряжусь, чтобы к столу подали хорошего кларета. Полагаю, овсяным отваром сегодняшний вечер не обойдется.

Я же тяжело вздохнув, спустилась к незваной гостьи. Матушка стояла посреди холла, не сняв еще дорожной накидки; она озиралась по сторонам, точно оценщик, который наконец-то допущен к описи давно интересовавшего его имущества. Завидев меня, она всплеснула руками:

— Катрин! Дитя мое! — Объятие было крепким, но ее взгляд поверх моего плеча продолжал неутомимую работу: лестница, портреты, люстра. — Боже, какая лестница! У леди Фарлоу в Мейдстоне она вполовину меньше, а разговоров о ней было столько, что у всех голова шла кругом… А это, стало быть, предки его сиятельства? Какие строгие лица.

— Матушка, какими судьбами? Отчего же вы не известили меня, я непременно выслала бы экипаж к Нориджу…

— Не известила! — Она поджала губы — этого вопроса она, очевидно, только и ждала. — Я, дитя мое, писала. И, помнится, выражала в том письме надежду, что чувство долга однажды в тебе пробудится. Не дождавшись ответа, я рассудила, что надежда — удел терпеливых, а мать — создание подневольное, и решилась ехать сама.

Оправдываться или спорить было бы делом совершенно бесплодным, и я сочла за благо промолчать. Вместо этого я поспешила занять матушку мыслями о ее собственном удобстве: распорядилась приготовить для нее покои, подать чай и повела ее наверх. Едва мы остались одни, матушка сняла накидку, опустилась в кресло и приступила к тому, ради чего, собственно, трое суток терпела неудобства в почтовой карете.

— Я все понимаю, Катрин, — начала она тоном, которым обычно сообщают о полном отсутствии понимания. — И ни единым словом не упрекну тебя ни за венчание, о котором родная мать узнала из письма в четыре строки, ни за то, что за всю зиму ты не нашла случая осведомиться, жива ли я. У тебя граф, поместья, заботы — где уж тут помнить о матери. Я молчала и безропотно сносила все тяготы в собственном доме: Лидия