Читать «Большой выход у Сатаны» онлайн
Осип Иванович Сенковский
Страница 65 из 148
Затем разговор обратился к словесности – потому что все это уже читает, все это уже судит, не прогневайтесь, господа сочинители, – и само собою разумеется, что литература московская и литература петербургская были поставлены лицом к лицу, обозрены и сравнены в своих относительных достоинствах. Большинство клонилось в пользу того мнения, что в петербургских книгах более просвещения, образованности, вкуса… то есть, сударь, толку…
Тут Яков Петрович хотел налить себе мадеры, но ее уже не было.
– Плохой же ваш погребщик, – сказал он Илье Никифорычу, – что отпускает вам по три бутылки! Право, следовало б узаконить, чтобы меньше полудюжины отнюдь не давали в долг.
– Правда ваша, – отвечал Илья Никифорыч. – Я ж ему, разбойнику, не заплачу за это ни копейки!
И не думайте, что Илья Никифорыч пошутил: могу вас уверить, что в подобных случаях он всегда держит слово.
Наконец, возникло самое интересное прение о том, как лучше насладиться ромом: в виде пунша или в виде грога. Некоторые утверждали, что в хороших компаниях грог теперь гораздо больше в употреблении, чем пунш, и что эта мода основывается на весьма логическом начале: горячую воду с чаем можно пить отдельно и ром с горячею водою отдельно; таким образом, ни чай, ни ром не уничтожают друг друга и совокупно содействуют успехам просвещения. Яков Петрович предложил решить вопрос коллегиально. Пошли на голоса:
В пользу грога
Лука Лукич.
Яков Петрович.
Галактион Андреич.
Я.
В пользу пунша
Илья Никифорович.
Максим Козмич.
Иван Никитич.
Большинство в пользу грога.
К чести нашего общества должно заметить, что никто не изъявил желания пить ром голью.
Илья Никифорыч был отряжен к самовару, а я избран для приготовления грога на все общество – во-первых, как ревностный защитник этого напитка, во-вторых, по тому соображению, что, живучи в Гавани, поближе к морякам, я должен обладать основательными сведениями в пропорции двух главных составных частей его, рому и воды, – что весьма важно: нет ничего легче, как испортить лучший ром, разведя его чересчур водой!
§ 4. О том, как Галактион Андреич прервал свое молчание в Парголове
Когда мы выпили по четыре чашки чаю, наступила очередь грогу. Когда мы стали пить грог, беседа пошла шумнее прежнего. Читатели, конечно, уже заметили, что я ни разу не упоминал об участии, какое принимал в общем разговоре Галактион Андреич. Это единственно потому, что он во все время не вымолвил почти ни слова. Галактион Андреич на службу поступил, кажется, из певчих – но он говорит, что из дворян – и в чины происходил по провиантской части, и если б не одно несчастное обстоятельство, которое заставило его облечься в серый мундир и потом просить увольнения от должности, он, верно, был бы провиантмейстером.
Отчего же он так безмолвствовал в нашем обществе? Я, право, не знаю. Прежде, когда он служил по провиантской части, он любил рассуждать, любил рассказывать «случаи», и о чем бы вы с ним ни заговорили – хоть об астрономии – ну хоть о философии – он тотчас прерывал вас восклицанием: «Вот именно был у нас один подобный случай по провиантской части!» – Тут начиналась длинная история. Таких историй по провиантской части у него было по две, иногда по три, на все обстоятельства внешней и внутренней жизни, на все предметы разговора. Длины их в точности определить не могу, но помню, что была она как отсюда до Могилева, потому что раз путешествовал с ним туда на перекладных и он рассказывал мне ее всю дорогу. Словом, вся созданная природа объяснялась у него как нельзя лучше провиантскою частию, и только некоторые, очень темные вопросы – комиссариатским штатом. Но, между нами сказать, Галактион Андреич был недалек и, кажется, не чувствовал в себе отваги тягаться с такими людьми, как Максим Козмич или Яков Петрович. Как бы то ни было, он, сердечный, присмирел как мокрая курица, так, что мне даже стало его жаль. Однако ж, осушив стаканчик-другой грогу, он как будто поободрился, и за третьим стаканом в нем явно обнаружилось намерение что-нибудь сказать. Мы на эту пору посмолкли и прилежно курили трубки и сигары, как вдруг из облака табачного дыму раздался козлиный голос Галактиона Андреича и произнес очень явственно:
– Вот именно один такой случай был у нас по провиантской части…
Все мы продолжали курить в глубоком молчании, прислушиваясь к словам рассказчика, и Галактион Андреич завел предлинную историю. Ничто не мешало звонкому его голосу; только изредка случайный звук стакана или шипение докурившейся трубки сливалось с потоком его речи. Повесть длиннела, ширилась, толстела; Галактион Андреич излагал ее во всей полноте, без малейшего опущения; мы слушали как нельзя внимательнее, пускали дым, тянули грог – а история все шла своей дорогою. Галактион Андреич не кончил бы ее до сих пор, если б стук отъезжающего омнибуса не заставил нас вскочить с мест, допить остатки грогу и настойки и уложить наскоро драгоценную посуду Якова Петровича.
Как мы доехали на трех лошадях до заставы, как начали расходиться по домам, как я имел несчастие попасть в руки будочников и ночевать на съезжем дворе – все это легко себе представить без особенного о том параграфа.
§ 5. О том, какую историю рассказывал Галактион Андреич в Парголове
На другой день, прямо с казенного ночлега, зашел я к Якову Петровичу. У него был Илья Никифорыч. Мы выпили по рюмке водки, закусили остатками вчерашнего сыра, потом стали смеяться, стали вспоминать о своей поездке, признаваясь друг другу, что еще никогда так славно не потешились, повторяя сказанное несколько раз накануне – и опять смеяться от чистого сердца, как будто были еще в сосновой роще. Мы сожалели только об одном – что нам никак не удалось погулять по саду! Вдруг лицо Якова Петровича омрачилось думою; он был в явном недоумении и сидел, не говоря ни слова.
– Яков Петрович, что с вами сделалось?
Подумав еще немного, он спросил нас:
– Что за историю рассказывал вчера Галактион Андреич, когда мы сидели за третьим стаканом грога?
– Я помню, что она начиналась так: «Вот именно один такой случай был у нас по провиантской части…»
– Да, да! У нас, по провиантской, – подхватил