Читать «Большая гонка. Драма на миллион. Легендарная история о том, как еврейский гонщик, американская наследница и французское авто посрамили гитлеровских асов» онлайн
Нил Баскомб
Страница 40 из 126
Механикам пришлось на руках выносить обессилевшего Руди из кокпита. Стоять на ногах он уже не мог.
Фаджоли довел гонку до победного конца, и они с Руди разделили лавры первенства, но столь половинчатая победа была слабым утешением. Если он не способен выдержать гонку до конца, значит, он потеряет место в команде, потеряет то, ради чего он просыпается каждое утро.[258]
Ближе к концу сезона 1934 года у Рене Дрейфуса также наступила череда неудачных выступлений. Последнюю значимую победу в том году он одержал 29 июля на Гран-при Бельгии. Хотя и там ему помогло стечение обстоятельств. Сначала бельгийская таможня за два дня до старта затребовала с немцев такую сумму пошлины на ввоз на территорию страны 3000 литров горючего на спиртовой основе, что обе их команды предпочли отказаться от участия, – эдакий националистический гамбит. Но и в отсутствие фаворитов Рене безнадежно отставал от двух Alfa Romeo и выше третьего места не поднялся бы, если бы Широн не вылетел с трассы, а у Варци не отказал двигатель. Чистой воды везение. Через три недели в Ницце уже́ у самого Рене перед входом в поворот заглох двигатель, и ему еще повезло, что его Bugatti вылетела с трассы в тюки с соломой.[259] В команде ему нравилась обстановка, но никак не сама Bugatti Type 59, откровенно проигрывавшая в классе Alfa Romeo P3, не говоря уже о «серебряных стрелах». Французская пресса, однако, этого во внимание не принимала и почем зря поносила Рене за то, что он не оправдывает ожиданий, которые на него возлагались после блестящего выигрыша Гран-при Монако в далеком уже теперь 1930 году. Хотя Рене было всего 29 лет, он вдруг начал резко седеть и в придачу к прочим напастям получил от кого-то из журналистов прозвище «старик».[260]
Журналист Жорж Фрэшар обвинял Рене в том, что после аварии в Комменже он так и не восстановился, утратив то ли остроту реакции, то ли присутствие духа.[261] Если честно, Рене и сам за собой стал замечать отсутствие былого запала и излишнюю осторожность на трассах. Да еще и похороны обгоревшего тела его друга Станислава Чайковского несомненно удобрили почву под его всевозрастающими страхами.
В конце концов Рене настолько пресытился неудачами (и критикой), что на старт Гран-при Виши вышел с тяжелого похмелья после устроенной накануне попойки. Сколько Морис его ни отговаривал от участия в заездах в таком состоянии, Рене к нему не прислушался и при весьма скромном составе участников[262] занял лишь четвертое место.[263]
В конце августа Рене твердо решил доказать на Гран-при Швейцарии себе (и миру спорта), что он по-прежнему заслуживает права считаться одним из лучших гонщиков. Le Patron не планировал заявлять команду на это впервые проводившееся соревнование, однако Рене его уговорил откомандировать в Берн хотя бы его одного. «Нам бы, может, и хотелось видеть в Рене Дрейфусе фаворита, – писали по этому случаю в L’Auto. – Тем более, что он, увы, в одиночку будет защищать цвета нашего флага в сражении против итальянцев и немцев… Но мы не думаем, что он способен на победу в таких кондициях».[264]
Каждый дюйм брусчатки Берна, казалось, изготовился к приему столь знакового события. Витрины кондитерских были уставлены сладостями на гоночные темы, а официальный плакат с исполненной одним стремительным импрессионистским мазком серебристо-красной гоночной машины на фоне пронзительно синих гор казался вездесущим. Перед входом в Bellevue Hotel, роскошный дворец XIX века с шикарными видами на швейцарские Альпы, где разместились гонщики, на флагштоках реяли национальные флаги Германии, Италии, Англии и Франции.
Что Рене поразило, так это то, что в нарушение давней традиции гонщики, хотя и остановились все в одном отеле, из своих команд практически не отлучались и в общие компании не перемешивались. Немцы держались сами по себе, итальянцы сами по себе, да и они, французы, тоже. Полная разобщенность и взаимное отчуждение вместо привычной общей компании.
То же самое было и на тренировочных заездах. «Серебряные стрелы» огородили канатами и даже задрапировали брезентом от глаз любопытствующих и объективов фотографов, которых еще и бесцеремонно выпроваживали, прежде чем открыть капот. Механики бдительно следили за тем, чтобы не выдать ни единого намека на секреты скорости. Немецкие команды, особенно Mercedes, держали при себе в боксах целые армии охраны. Ведь им важно было сохранить в строгом секрете способы достижения любых преимуществ, вплоть до полусекундного выигрыша времени на дозаправке или смене резины, – в этом они видели залог победы, которая была нужна как воздух не только Рейху, но и самим немецким командам, чтобы и дальше получать от правительства щедрые бонусы после каждого призового финиша.[265]
В воскресенье 26 августа – в день гонки – над трибунами вдоль трассы длиной 7,3 км, проложенной по пригородному парку Бремгартен, нависла напряженная атмосфера. Могло показаться, будто там снова проводится Гран-при Германии, поскольку прибывшие в Берн многотысячные толпы оголтелых нацистов со свастиками на рукавах наглухо перекрикивали всех прочих болельщиков.
Лидерство со старта захватил Ганс Штук – и сразу пошел в отрыв. Рене же, как ни старался, долго не мог обойти Нуволари и Широна, а когда ближе к середине гонки ему наконец удалось прорваться на вторую позицию, его отставание от P-Wagen Штука составляло почти две минуты, и нагнать его было просто нереально. За пять кругов до финиша он, к тому же, закипел и вынужден был заехать на пит-стоп долить воды в радиатор, а вернулся на трассу снова только третьим, пропустив вперед еще и Августа Момбергера, партнера Штука по Auto Union.
В итоге Рене так и остался третьим, но то ли в мельтешении круговых его внеплановый заезд на пит-стоп прошел не замеченным болевшими за Францию и Bugatti, то ли они приняли P-Wagen Момбергера за машину Штука, обходящего Рене на круг, – толпа французов была убеждена, что их соотечественник финишировал вторым. Когда же диктор объявил итоговые результаты, поклонники взорвались негодующими возгласами: «Нет, Дрейфус второй!» – немецкие же болельщики, возмущенные неуважением к их соотечественнику Момбергеру, пришли в ярость, – и разразилась массовая драка. Для пресечения этого всплеска насилия устроители попросили Рене выйти к микрофону и подтвердить, что