Читать «Фантастика 2026-169» онлайн

кому дарована не-смерть. Не-смертность.

Бессмертие.

Черные волосы скользят, ложатся на плечи. Не сгорбленные плечи.

Пряди падают на молодое лицо. Скользят по острым скулам, обрамляют черноту взгляда. Задевают пустячную рану на шее, пачкаются в прозрачном ихоре.

И Мойры-старухи, надрываясь, вопят на своем Олимпе: «Поглядите на нить, на нить!!»

Перерезана нить. Только вот вьется. И сияет нерушимостью – второй раз не перережете. Ножницы только затупите.

Перерезана нить Ойтиса-огородника и Ойтиса-лучника, сварливого и мрачного. Нить Владыки Климена, Щедрого и Криводушного, перерезана еще раньше – росчерком Стикса. И остался только я.

Я, Аид-невидимка. Отец двоих сыновей и дочери. Любимый муж любимой жены. Воин, дурак и вор – потому что я украл у вас мое бессмертие, пряхи, и не собираюсь возвращать его обратно. Я останусь в этом мире.

Я удержусь.

Слышите вы, Пряхи?! Слышишь, ты – которая перестала со мной говорить и начала с другими? А ты – Мом-Насмешник, самозванец, севший на мой подземный трон – ты это слышишь?!

Еще и как.

Слышит, понимает, осознает. Вон, белые губы трясутся, взгляд – как у загнанного хорька: то ли прыгнуть, зубами впиться со злости, а то ли завонять с досады на весь дом, раз уж только это и осталось.

Перед Момом-Насмешником, заглядывая ему в лицо, стоит Судьба. Безжалостная, холодная – такое только раз за всю жизнь увидеть можно. От Судьбы не сбежать: Мом уж и так, и этак старается, поворачивается на месте, вот-вот мир изломает… Только куда сбежит подданный – от царя? Раб – от своего Владыки?

– В-в-владыка…

Что ты хочешь мне сказать, истинный сын своих родителей? Хочешь просить о милости того, кого в песнях нынче зовут Безжалостным? Взывать к человечности огородника по имени Ойтис?

Кажется, ты убил этого самого огородника, о Злонравный. Порадуйся.

Или, может быть, ты хочешь кары? Ее я могу тебе дать – что скажешь о водах Стикса? Или о Полях Мучений? Или о…

Но Мом не зря – сын Эреба и Нюкты. Эти всегда умели принимать решения.

Вот и божок злословия вместо того, чтобы молить, хлопается под тяжким взглядом Владыки на живот. И начинает извиваться, тоненько поскуливая, кажется даже – обращаясь во что-то склизкое и омерзительное. Протирает брюхом пол, завывая от страха и обмарываясь. Такое карать – запачкаешься. Тронуть – побрезгуешь. Тварь настолько жалкая, что и небытие не подаришь – недостойно.

Тварь, правда, знает лучше всех, чего она достойна. Мом-Злонравный, извиваясь, быстро выползает за дверь – и скулеж стихает в отдалении. Наверное, он потом будет бахвалиться – «Я так мерзок, что и Владыка растерялся!»

Он просто не знает, что приговор уже произнесен. И я не буду разить оружием.

У меня есть право.

А что на месте не покарал – так мне тут ни к чему кишки по стенам развешивать. У меня тут другое сейчас…

Смерть бьется в агонии на земляном полу дома смертного. Не может открыть губы – впустить хоть каплю воздуха. И женский пронзительный плач повис среди бревенчатых стен – это Гестия целует холодеющие щеки смерти, пытается согреть, как всегда…

Только мертвое не согреть.

Гляжу – будто в зеркало. Богиня обнимает умирающего, плачет в голос, зовет на помощь. Вторая богиня стоит в растерянности – не знает, что делать.

Только вот рана у умирающего не на шее – на мече. Глубокая, не зарастающая, по самой сущности проползла. И гадкие голоса – три голоса, прямиком с Олимпа залетели – начинают шептать внутри меня наперебой: «Э, что тут уже сделаешь? Сущность напополам. Сперва папашка крылья забрал, а теперь вот сам у себя, свою же сущность… э, Атропка, ножницы можешь выкинуть, пока новый бог смерти не родится! Э-э, спорить будем?!»

Да, сёстры, чьих голосов я не желаю слышать. Будем спорить.

Вы со мной, я с вами. За жизнь для смерти.

У смерти бледнеют губы, а глаза стекленеют, и мне кажется – в них ужас перед неизбежным. Тот самый ужас перед небытием, который чувствуют смертные – а вот теперь и он сам. И сам бледнеет, будто выцветает, и все порывается сказать что-то, то ли мне, то ли Гестии.

Мне – наверное: «Кронид, вот теперь мы наконец квиты».

Гестии – наверное: «Я был глупцом, моя блаженная. Думал, что бессмертен. Потому не сказал тебе. Я…».

А может, там еще что-то – на остывающих губах, в остановившихся глазах. Не смотрю, не прислушиваюсь.

Опускаюсь на пол, кропя умирающую смерть ихором из пустячной царапины на шее. Нет, мало: беру осколок клинка. Того самого, переломанного и не поющего больше.

Осколок обиженно кусает ладонь: из-за тебя сломали. Потом злобно вгрызается в ладонь своего хозяина: как посмел? Ради кого, вообще?! Вот этот вот тебе – кто?!

Шурин? Владыка? Ученик?

Брат.

Легкая, бесцветная волна выплескивается из одной ладони – мозолистой ладони мечника. Смешивается с другой волной – из ладони лучника. Волны почти одинаковые, Убийца, слышишь? У нас с тобой кровь одинакового цвета, я больше не смертный – спасибо тебе, и вот я смешиваю нашу кровь.

У меня было два брата. Потом один. Теперь вот снова два.

А может, настоящие братья – это вообще только те, кого называешь так сам.

И разве может брат оставаться в стороне, когда другой собрался куда-то там в небытие?

– Я дарую тебе бессмертие, – прошептал я, чувствуя затихающие толчки чужого ихора под своими пальцами. – Я дарую тебе бессмертие как Владыка. Вставай, сын Эреба и Нюкты, брат Владыки подземного мира. Нектар, Гестия!

В жизни никому не даровал бессмертия. Слышал только: то Зевс кого-нибудь из любовниц притащит в вечную жизнь, то Афродита – кого-то из любовников, то Аполлон – с теми же мотивами…

А как это делается – и не представлял.

И можно ли вернуть этим чудовище, которое истребило собственную сущность – тоже.

Может даже – нельзя. Вон, Персефона собрала нектар из черепков, которые Мом не добил – протягивает Гестии, а Гестия пытается влить в равнодушные, бледные губы Таната – и не получается, нектар проливается мимо них.

И тает вместе с клинком на полу железная нить – там, на Олимпе.

И голоса Прях невесть откуда сипло каркают в уши: «Нет уж, нет уж! Рожден с предназначением, а у чудовищ ведь только оно и есть. Так что – до нового бога смерти…»

У него есть не только предназначение, – швырнул я в ответ в серый дом. Еще есть Гестия. И брат. Братья.