Читать «Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей» онлайн
Андрей Никоноров
Страница 67 из 85
Дня два или три Микаэл Леонович, как показалось, дулся на меня, но потом вроде совершенно забыл об этой истории. Однако сколько я ни просил его дать мне возможность ещё раз попробовать прокатиться на серфере, больше таких “оплошностей” Таривердиев не допускал.
* * *
В семидесятых моя мама – Мария Георгиевна Цыбина – вслед за мужем, моим папой, о котором речь пойдёт чуть ниже, увлеклась планёрами. Понятно, что если супруг – сын одного из основателей советского планеризма и если он летает на горе Клементьева, то, конечно, супруга, как истинная женщина ХХ века, никак не хотела отставать от него и тоже начала подниматься в воздух на безмоторных крылатых машинах.
Мама, блестящая пианистка, с золотой медалью окончившая Центральную музыкальную школу при Московской консерватории, а потом с красным дипломом и саму Консерваторию, так преуспела в полётах, что быстро обогнала мужа и стала инструктором-планеристом. (Ещё она блестяще ездила на машине, и махнуть одной за рулём из Москвы в Коктебель для неё не было проблемой.)
В 1975 году, когда мне было шесть лет, мы с мамой приехали на дачу в мае месяце, пробыли там неделю и потом, аж до августа, жили не в посёлке, а… на горе Клементьева! Мама летала на планёрах, а я был предоставлен сам себе. Два довоенных здания планёрной школы разбомбили немцы, от них остались только фасады. Мы жили в палатке и питались тем, что готовили дежурные по кухне. Мы провели на горе чуть больше двух месяцев. Мама ежедневно по нескольку раз летала, и я уже точно мог определить, когда в кабине взлетающего планёра была она. Я болтался вокруг палаток и развалин старых домов, научился не бояться крымских колючек, подружился с собакой, обитавшей в развалинах, знал все профессиональные термины лётчиков-планеристов – если кто-то вспомнит, что летом 1975 года на Узун-Сырте бегал худющий мальчонка в белом подшлемнике (на горе всегда был ветер, и мама боялась, что мне продует уши), то это был я!
* * *
Ах, что за славная земля вокруг залива Коктебля:
Колхозы, бля, совхозы, бля, природа!
Но портят эту красоту сюда приехавшие тунеядцы, бля, моральные уроды!..
Владлен Бахнов, 1963
Жизнь “простых смертных”, кто приезжал в Коктебель за солнцем, морем и духом свободы, была довольно скромна. Снять, если получится, можно было простенькую комнатку с общими летними душем и сортирчиком во дворе и кучей таких же дикарей-соседей на одном участке. Причём размер комнатки был не то чтобы мал, она просто была сильно узка в бёдрах! Железная коечка с продавленной панцирной сеткой, тумбочка и табуретка – это всё, что влезало в сдаваемый закуток. Но и такому люди были несказанно рады. Чтобы занять приличное место на пляже, приходилось вставать ни свет ни заря, а когда из-за выемки песка прямо из моря для нужд бетонного завода природа вернула отнятое за счёт пляжей, властям пришлось года два возить грузовиками жуткие каменюки, насыпая новую пляжную полосу. С тех пор в Коктебеле пляжи не песчаные с мелкой галькой, а каменные. Благо за многие годы камни пообтёрлись и перестали резать ноги острыми краями.
Прокормиться в посёлке в то время тоже было непросто. Как правило, хозяева, у которых курортники снимали жильё, готовить не разрешали, поэтому бюджетных вариантов было два – или столовая “Волна”, что около почты и Дома быта, или на улице Десантников летняя столовая “Левада”, которую все называли исключительно “Блевада” и старались обходить стороной. Новички, не знавшие народного названия столовки, пытались там обедать, но, как правило, одним разом всё и ограничивалось. Секрет отвратности “Блевады” был прост – на летнюю практику туда посылали учениц тьмутараканских ПТУ общественного питания.
В двух гастрономах посёлка полки всегда были завалены бычками в томате, солью, дрянными конфетами и вереницей трёхлитровых банок с берёзовым соком. Этот постоянный ассортимент мог стоять там годами, а продавщицы периодически вытирали пыль с банок и консервов. Остальные съестные товары надо было ловить, причём если молочные продукты привозили в 8 утра, а очередь за ними начинала выстраиваться уже с 6, то буханки белого хлеба (чёрного в Крыму тогда отродясь не было) появлялись в продаже только после обеда. Такие продукты, как греча, сливочное масло, мясо, шпроты, колбаса, были в Коктебеле тех лет в диком дефиците, и спрашивать о них в магазине вообще не имело никакого смысла.
Всех выручал рынок: относительно дешёвые фрукты и овощи были основной пищей отдыхающих “дикарей”, с раннего утра ручейками стекавшихся к воротам базара. Да, чуть не забыл: иногда в кафе-магазинчик с названием “Ветерок” привозили отменных варёных кур. Откуда они были и как их готовили, не знаю, но с тех пор вкус сваренной пеструшки для меня практически деликатес.
Неподалёку от “Ветерка” располагались дома многих москвичей. К примеру, дача Габричевских. Известнейший историк и искусствовед Александр Георгиевич Габричевский был крёстным моей мамы и умер ещё до моего рождения. Поэтому я помню уже внучатую племянницу его жены – черноволосую и загорелую Ольгу Сергеевну Северцеву. К ней мы с Булей частенько ходили в гости. Или дача Шагинянов, где жили и известная поэтесса Мариэтта Шагинян, и её дочь, художник Мирэль Шагинян, и внук Сергей Цигаль, к которому потом присоединилась его супруга, актриса Любовь Полищук с сыном Алёшей.
Чуть дальше, на улицах Мичурина и Серова, были дачи лётчиков-испытателей, которые в двадцатых годах прошлого века имели прямое отношение к планеризму, а потом стали, не побоюсь этого слова, легендами высшего пилотажа не только самолётов, но и вертолётов. Всеволод Владимирович Виницкий – уникальный испытатель всех геликоптеров ОКБ Миля. Это он поставил какое-то несчётное количество рекордов на вертолётах Ми. Это он практически учил их летать в самых критических условиях. Стройный, подтянутый, немногословный и, как мне, мальчишке, казалось, холодно ко всем относившийся человек, ездивший на 21-й “Волге” с оленем на капоте.