Читать «Мороз по жести» онлайн

лет семьдесят и увядать начинает с верхушки – летом можно заметить отсутствие листьев на самых верхних ветках, это и есть верный знак.

За сто пятьдесят лет, пока существует дровяная артель Авраамия, лес обновился трижды, три раза вырос новый взамен прежнего, сведённого. Но меня всегда больше интересовало другое. Я спрашивал брата: как же так, вот продаёшь ты дрова человеку, постоянному покупателю, продаёшь двадцать лет, тридцать, сорок лет, за это время человек превращается в старика, а ты – не превращаешься; неужели никто не замечает? Неужели не видят, что ты не стареешь?

А вот так, отвечал мой брат, не замечают. А кто замечает, те либо помалкивают, либо только шутки шутят: вот, мол, Абрама Ивановича года не берут. Очень редко, бывало, спросят, но я-то отвечаю тогда, что не пью, не курю, Богу молюсь, посты держу, в этом весь секрет. Главное, что те, кто тут долго живёт, – они все знают, что город – тайный, спрятанный, тут возможны любые чудеса. Ну и нет тут таких, чтоб прямо вот сорок лет подряд покупали у меня дрова. Народ-то движется, один уехал или помер, взамен него другой приехал. И лес меняется, и народ меняется, всё меняется понемножку. Так-то. Ничего неизменного не бывает. Время стоит, а эпохи меняются. Не было электричества – и вот есть, не было интернета – и вот он, а люди те же самые, страсти прежние: кто щедрый – отдаст последнюю рубаху, кто жадный – за копейку удавится, интернет тут ни при чём.

Мы оставляем машину, дальше идём пешком.

От “шишиги” пахнет бензином и выхлопом, но отошли подальше – остался чистый дух зимнего леса. Сухой мороз щекочет ноздри, отдаёт спиртом.

По привычке я ищу следы животных, но не вижу: давно уже, много лет как животные ушли из этих мест. Только птицы живут теперь в наших лесах, но и они в сильный холод не летают.

Роли распределены: мне, как молодому, достаётся тяжёлая часть работы. Я движусь за братом, несу алюминиевую лестницу и бухту стального троса. Брат налегке, лишь с топором в левой руке, но он торит путь, с усилием ударяя ногами в глубокий снег – под деревьями рыхлый, тонкий, на прогалинах – плотный, слежавшийся. Я иду след в след. Везде по колено, а бывает и по яйца, если на мужицком языке. Авраамий подходит к намеченному дереву, затем движется вокруг него, задрав голову. Он ничего не говорит, и так всё ясно. Берёза, в общем, идеальная, внизу – сантиметров семьдесят. Авраамий присаживается и руками разгребает снег у основания ствола, чтоб спилить как можно ниже: высокие пни оставляют только дураки. А я приставляю лестницу и карабкаюсь. Когда лестница заканчивается, дальше лезу по сучьям, чем выше, тем лучше, но и слишком высоко тоже не надо: опытный вальщик никогда не делает лишней работы. Обвязал трос вокруг ствола, закрутил карабин. Брат внизу уже знает, куда крепить трос нижним концом: к такому же дереву, только в стороне, шагов за тридцать. А к тому дереву, второму, тоже надо пробить дорогу в сугробинах.

Пока я слезаю, он уже прилаживает лебёдку и натягивает трос, орудуя рычагом. Замок на шестерне лебёдки громко трещит.

В лесу Авраамий становится другим. Свой медный талисман прячет глубоко в одежду, работает обеими руками. Ноги чуть согнуты, ходит вперевалку, ступню в снег погружает надёжно, с ударом, и часто оглядывается по сторонам и вверх, как будто кого-то ждёт, но без опаски, не как вор.

Однажды я его спросил: лешего боишься, что ли? Авраамий посмеялся. Ну какой леший? Двадцать первый век на дворе! Я так просто, радуюсь. Бензопилой деревья валить – забава, а не работа. То ли дело раньше-то, с топориком! Весь день машешь, а как закончил-то, и намахался, и топорик выпустил – рука-то сама собой продолжает махать, от тебя отдельно! Встанешь на молитву, ан крест на себя наложить и не можешь! Рука махать привыкла! И Авраамий продемонстрировал, как рука ходит в размахе и противится движению к плечам и ко лбу; это было очень смешно. Но тогда мне показалось, что мой брат, позабавив меня анекдотом, о чём-то недоговорил. Может, действительно ждал лешего, но боялся признаться, ведь христианину не подобает уважать примитивные суеверия. Лес так же создан Богом Отцом, сказано же, что он “Творец всего видимого и невидимого”. А если вдуматься в слова Символа веры – что значит “невидимое”? Почему “невидимое” упомянуто в главном, азбучном тексте канона, в молитве, которую учат пятилетние детишки?

Значит, существование “невидимого” мира, спрятанного, постигаемого интуитивно, через бессознательное озарение, признано церковью, священным писанием. И так же признано, что невидимый мир – легитимен наравне с видимым, объективным.

Когда в лес погружён, в чащобу, по колено в снегу, в священной тишине, скинув тесную телогрейку, и работаешь механически – разум освобождается и думаешь всякое.

Дерево валим в точно определённом направлении; именно для этого и нужен трос. Если не предусмотреть – дерево может при падении зацепиться ветвями за крону соседнего дерева и остаться в таком положении, и тогда уже его никакими силами нельзя будет стащить ниже к земле.

Лесоповал – работа тяжёлая. Истуканы не знают усталости, но и нам надо беречься. Сил-то много, но истукан всегда может сломать свою деревянную руку или ногу, или даже шею.

Однажды мы натягивали трос – вот как сейчас натягиваем – и перестарались, и он лопнул, и его конец стеганул по мне саблей и с таким же сабельным свистом и глубоко распорол ватник на груди. Если бы чуть выше – оторвало бы нос или щёку.

Если подумать – не такие уж мы неуязвимые. Оторвёт нос – хлопоты почти такие же, как у живого человека. Ни крови, ни боли – но без носа жизни нет. Надо искать резчика, – а у нас в Ростове своих резчиков нет, надо выписывать издалека. А резчик должен найти для ремонта кусок такого же дерева, примерно того же возраста. Если я из кипариса – значит, надо искать кусок старого кипарисового массива. Из него делать новый нос и прилаживать на место старого, и не на клей сажать, а на замок. И всё сделать так искусно, чтобы не было видно шва. А теперь кто желает, пусть-ка ещё попробует найти, купить фрагмент кипарисового ствола возрастом в триста лет.

Заводим пилы: у каждого своя. Я сношу дерево, как в песенке поётся, “под самый корешок”. Сначала раздаётся треск, такой звонкий, что его слышно даже сквозь рёв бензопилы. Не треск даже, а вопль, только очень короткий, его не спутать ни с каким другим звуком. Он похож на выстрел. Потом ещё