Читать «Великая депортация. Трагические итоги Второй мировой» онлайн

Большая часть учащихся говорила только на русском языке, которым их учителя не владели. Несмотря на то, что в качестве переводчиков использовались ученики, владевшие финским языком или карельским диалектом, языковый барьер сильно затруднял процесс обучения»[168].

Замечу, что в Петрозаводск за время оккупации переселилось около полутора тысяч жителей Финляндии.

А что же происходило с русскими, которые составляли 80 % населения Карелии?

«Когда войска Карельской армии в июле 1941 г. вышли на исходные для наступления позиции, им был зачитан приказ главнокомандующего, содержавший указания об обращении с военнопленными и поведении на оккупированной территории. Приказом определялись и основные направления политики, которую следовало проводить в отношении гражданского населения. С гражданским карельским населением надо было обращаться дружелюбно, но осторожно. Русское население, напротив, следовало отправлять в концентрационные лагеря…

Продвигаясь к востоку от государственной границы 1939 г., войска поначалу встречали преимущественно родственное финнам население, а русских – в небольшом количестве лишь на территориях, прилегающих к реке Свирь и Онежскому озеру. Население, эвакуированное ранее советскими властями в район Свири, стали вывозить вглубь захваченной территории в сентябре 1941 г. Концентрационные лагеря были организованы в деревнях Видлица, Ильинское, Кавгозеро, Погранкондуши, Палу и Усланка. Карелов же расселяли на свободе, на колхозных землях в окрестностях Олонца»[169].

Позже, в 1942–1943 гг., свыше 150 тыс. карелов отправили на трудовые работы в Финляндию.

В самом Петрозаводске русских оказалось слишком много, и часть женщин и детей была оставлена на свободе. Но они были обязаны на улице носить красные повязки на рукавах.

Любопытна статистика, приведенная Ю. Куломаа. Так, на 28 февраля 1942 г. в Яанислинне (Петрозаводске) проживало «национального населения» – 3012 человек, «ненационального населения», то есть русских – 1866 человек. Кроме того, в «переселенческих» (то есть концентрационных) лагерях в Петрозаводске находилось 19 851 человек.

Любопытно, что тот же Куломаа приводит следующие данные по смертности населения в 1942 г. в Петрозаводске: свободное население (русские и карелы) – 198 человек, в концлагерях – 2953 человека. Это по отчетам финского командования, а после войны те же финны насчитали 3467 человек, умерших в лагерях. Таким образом, за год в концлагерях Петрозаводска умирал каждый пятый.

Профессор Д. Д. Ролов, работавший в Национальном архиве Финляндии, приводит несколько иные сведения:

«За время войны-продолжения на территории Финляндии находилось 30 лагерей, приемных пунктов и производственных отделений, где содержались советские военнопленные. Лагеря делились на: 1) офицерские; 2) для рядового состава; 3) для «дружественных наций» и 4) лагеря для женщин-военнопленных. Иногда общая территория лагеря была разделена на женскую и мужскую зоны. Кроме того, на оккупированной территории финны создали еще несколько лагерей для гражданского населения и военнопленных.

Для гражданского населения:

Город Петрозаводск:

лагерь № 1—1000 человек,

лагерь № 2—1500,

лагерь № 3—3000,

лагерь № 4—3000,

лагерь № 5—7000,

лагерь № 6—7000,

лагерь № 7—3000 человек.

Петровский район, Святнаволок – 1000.

Пряжинский район, Киндосвары – 600.

Кутижма – 200.

Медвежьегорский район – 600.

Олонецкий район, п. Ильинское – 2176.

Ведлозерский район – 1000.

Вместимость – 31 576 человек.

Для военнопленных:

Сегозерский район:

лагерь № 1—300 человек,

лагерь № 2—600 человек.

Кондопожский лагерь 8021—750 человек

Лагерь б/н – 70 человек.

Олонецкий район, лагерь № 17—1000 человек.

Выборгский район – 500.

Вместимость – 3220 пленных»[170].

Тут я умышленно разделил лагеря пленных и мирного населения. Где было хуже, сказать трудно. Тем более в «гражданских лагерях» сидели в основном старики, женщины и дети.

Так, например, в концлагере Оловойнен № 8 из 3000 заключенных ко дню освобождения в живых осталось около 1500 человек. В 1942 г. из числа свободного населения Петрозаводска умерло 201 человек, а в концлагерях – 2493 человека.

Вот как описывает жизнь в финском концлагере белорус Николай Денисевич. 23 апреля 1941 г. его десятилетним мальчиком с матерью загнали в концлагерь. За что? За то, что он русский. Они попали в концлагерь, в который финны превратили бывший летний рабочий поселок лесозавода по изготовлению шпал. Поселок находился среди леса в четырех километрах северо-западнее от Ильинского лесозавода, Олонецкого района.

«Что представлял собой наш лагерь? Это четыре двухэтажных барака, несколько хозяйственных построек и, в небольшой березовой рощице, одноэтажное деревянное здание комендатуры. Все это было обнесено колючей проволокой со сторожевой вышкой у ворот. Вдоль ограды, за колючей проволокой по вереску была натянута и замаскирована в траве проволока с навешанными на ней пустыми жестянками. Зацепился беглец ногой за проволоку, банки загремели – и прощай свобода, а то и жизнь, так как часовые имели приказ открывать огонь на поражение по каждому, кто попытается выйти за пределы ограждения. Ходить по лагерю разрешалось только до 9 часов вечера. Два раза в сутки, утром и вечером, проводились поголовные проверки. В бараках было тесно. В четырех зданиях находилось более 600 человек. Спали на чем попало, главным образом на нарах и железных кроватях, доставшихся нам в наследство от бывших рабочих Ильинского лесозавода. Стелили и накрывались только тем, что успели захватить с собой из дома при выселении. Выдача одежды, обуви, постельного белья и других вещей, необходимых для жизни заключенных, Военным Управлением Восточной Карелии (ВУВК) не было предусмотрено. (Зачем тратиться на обреченных к уничтожению.) Люди ходили в лохмотьях. Летом босиком, зимой спасались от холода, кто как мог: кто шил что-то подобное буркам, кто-то плел лапти, делал башмаки на деревяшках или просто укутывал ноги всяким тряпьем.

<..>

В лагере царил голод, особенно в первые два года. Питание, которое мы получали в лагере, было явно рассчитано на полное истощение и медленную голодную смерть. Вначале выдавали по черпаку жидкой баланды и 150–200 граммов в сутки галет, испеченных из овсяных и других отходов зерна. В дальнейшем продукты выдавали сухим пайком, который состоял из тех же галет, горстки мятой ржи или муки, небольшого количества овощей в виде полусгнившего картофеля, брюквы, репы, а зимой все это было еще и мерзлым. Готовили сами узники на железной печке. И только страшный голод заставлял есть это дурно пахнущее варево. Но и его не хватало.

Пару раз для узников привозили так называемую колбасу, сделанную из конских отбросов с примесью крупы, как правило, уже заплесневелую, ослизлую, с признаками начавшегося гниения, по которой ползали белые черви. Вываливали ее прямо на землю. И солдат в резиновых перчатках выдавал порции каждому заключенному согласно списку. Несмотря на голод, не все могли ее есть и выбрасывали на помойку. А мне, после того, как мама отмыла ее, ошпарила кипятком, она казалась «райским наслаждением».

<..>

И чтобы поставить последнюю точку в вопросе о том, как мы питались в концлагере, я должен сообщить об еще одной любопытной детали. Будучи в