Читать «Энциклопедия логических ошибок: Заблуждения, манипуляции, когнитивные искажения и другие враги здравого смысла» онлайн
Иммануил Толстоевский
Страница 30 из 97
По правде говоря, эта позиция не была ни новой, ни радикальной. Политическая сила движения мутазилитов, более рационального, давно шла на убыль. В отличие от Газали, который хотя бы писал книги о логике и вступал в философские споры с другими мыслителями, иные исламские богословы считали грехом даже рассуждения на эти темы. В целом все выглядело примерно так.
Газали. Исходя из Корана, я нашел 100 доказательств бытия Аллаха.
Мутазилиты. Исходя из 100 доказательств, мы нашли Аллаха.
Салафиты. Значит, вы 100 раз усомнились, неверные!
•••
Частная же причина связана с весьма конкретной критикой, которую адресуют Газали: эта критика касается его понимания причинности, изложенного в «Опровержении философов». По его мнению, когда одно событие кажется причиной другого, между ними существуют лишь отношения совместности (иртибат), а не отношения причинности (себебийе).
«Зная, что огонь встретится с хлопком, мы знаем и то, что хлопок должен сгореть», – пишет Газали. Если поднести хлопок к огню, то хлопок будет сожжен огнем? Нет, садись, два. Хлопок будет сожжен Аллахом. Мы полагаем, что между огнем, хлопком и горением непременно есть причинно-следственная связь, – ведь эту триаду мы всегда наблюдаем вместе и в определенном порядке. Но на самом деле единственное, что мы наблюдаем, – это творение Аллаха.
В отличие от Аристотеля, Газали не пытается проследить за длинной цепочкой причин и следствий, возводящей начало всякого движения к первопричине (перводвигателю). Вместо этого он утверждает, что в каждом звене цепочки присутствует вмешательство Аллаха. Вернее, что сама цепочка – иллюзия, а единственная «причина» всего – Аллах. Напрашивается очевидный вопрос: если все на свете – творение Аллаха, то зачем устраивать опыты и проводить наблюдения, зачем выдвигать гипотезы, зачем строить прогностические модели?
•••
Справедливый упрек, но не очень разумно возлагать на одного человека всю ответственность за то, что в исламском мире не смог развиться научный метод, или искать один-единственный поворотный момент. Например, тот факт, что один из отцов научного метода, аль-Бируни, тоже был ашаритом, серьезно ослабляет эту теорию, как и то, что золотой век исламской астрономии наступил позже Газали{38}. Справедливости ради, Газали не отрицал полезность экспериментов, он лишь утверждал, что Вселенная не знает связи причинности. По сути, он даже предлагал: «Ведите себя так, будто причинность существует, какая разница-то?» (Столетия спустя Дэвид Юм скажет почти то же самое, только без «Аллаха».)
Европоцентризм
Мы с вами говорили о многих невероятно талантливых людях. Но не так уж и важно, кто из гениев что сказал первым. Иначе нам пришлось бы упомянуть логические изыскания, проводившиеся и в Китае, и в Индии… Или погрузиться в буддизм, который больше, чем любая другая религия, призывает человека сосредоточиться на собственных мыслительных процессах. Но мы пытаемся отследить, как багаж знаний передавался из рук в руки с древних времен до наших дней. Поэтому некоторая европоцентричность нашего маршрута неизбежна – ибо конец пути там же, в Европе.
А вот в исламском мире, к сожалению, путь свернул в тупик. Несмотря на отдельные усилия, продвинуться дальше логики терминов так и не удалось. Научный метод, несмотря на экспериментаторов-подвижников, таких как Ибн аль-Хайсам и аль-Бируни, не закрепился. Нового свода логических ошибок, более полного, чем «О софистических опровержениях», не появилось. Я, глядя на эту картину, вижу не «Аристотель 2.0», а скорее бета-версию 1.1.
Если бы это наследие логики вернулось с Востока настолько обогащенным, как твердят наши идеологи, западная философия совершила бы настоящий скачок. Однако превзойти Аристотеля так и не удалось. Его лишь перемешали с христианством, и он оставался авторитетом еще полтысячелетия. Как в исламском мире ясно, кого имеют в виду под «Первым учителем», так и на Западе все прекрасно знали, кто у них «Философ»[96]. Только представьте себе: англичанин, наш современник, упоминает какого-нибудь «THE Scientist» («Ученого») – и любому слушателю приходит на ум один и тот же человек, да еще и умерший тысячу лет назад. Это означало бы, что наша культура в застое. Вступление Иммануила Канта к его собственным лекциям по логике – весьма наглядное отражение этого консерватизма: «Со времен Аристотеля логика не много обогатилась по содержанию, да это и невозможно в силу природы… В нынешнее время нет ни одного знаменитого логика, да мы и не нуждаемся ни в каких новых изобретениях для логики, ибо она содержит лишь форму мышления»{39}.
•••
Бертран Рассел в «Истории западной философии» сетовал, что весомость имени Аристотеля веками тормозила прогресс во множестве областей. Какая ирония: отец науки о логических ошибках сам стал ярчайшим примером одной из таких ошибок – чрезмерного почтения к авторитетам и прошлому!
К счастью, уже в первые годы XVII века интеллектуальная жизнь в Европе оживилась: латинский мир хоть и не сразу, но стряхнул с себя оцепенение. Конечно, с Аристотелем не обходились совсем уж как с ночным горшком, однако на первый план вышли две личности с именем. Они объяснили, что такое эмпиризм и индукция – понятия, жизненно важные для науки о логике и логических ошибках…
Декарт: рассуждение о методе
Для логики Аристотель изобрел метод, основанный на дедукции. Для практических же случаев он предложил другой метод, объединяющий дедукцию и индукцию, – индуктивно-дедуктивный метод.
Итак, вопрос: откуда нам известны посылки в силлогизмах? Какие-то знания опираются на наш непосредственный опыт, другие – на множественные наблюдения. Например, встретив 100 белых лебедей, мы делаем индуктивное умозаключение: все лебеди белые. Этот вывод мы и закладываем в последующие дедуктивные рассуждения:
Все лебеди белые.
Птица, которую я вижу, черного цвета.
Следовательно, птица, которую я вижу, – не лебедь.
Форма верна. Но что, если птица передо мной – черный лебедь?
По правде говоря, само понятие «индукция» немного сбивает с толку, потому что оно подразумевает движение от частного к общему: это способ перехода от конкретных наблюдений к универсальным утверждениям. Однако для оценки правильности индуктивных выводов полезнее использовать не ось «частное–общее», а ось «достоверное–вероятное». Дедукция обещает точность, индукция – вероятность.
Посылки наших древнегреческих собратьев, проводивших наблюдения лишь в небольшом географическом районе, должны были учитывать вероятности:
Все лебеди, вероятно, белые. (Посылка, полученная при помощи индукции.)
Птица, которую я вижу, определенно черная. (Посылка, полученная благодаря непосредственному опыту.)
Вероятно, птица, которую я вижу, – не лебедь. (Возможное заключение.)
Однако человек обычно не в силах применить эти настройки к своим выводам. Даже если бы древний грек был величайшим специалистом по планированию экспериментов, он не мог знать, насколько велик мир. Первый европеец ступит на далекий континент – родину черных лебедей – через две с лишним тысячи лет после смерти Аристотеля. Где-то я читал, что все мы видим лишь угловой кусочек гигантского пазла и угадываем остальную картину. Если бы! Даже у самого сложного пазла, конечно, есть угловые кусочки, но нам такая роскошь недоступна. Мы не знаем, есть ли оставшаяся часть головоломки или нет. Как и наши предки, которые не знали о существовании Австралии… и даже не знали, что не знают об этом.
Декарт, один из двух основоположников научного метода в современном смысле, пытается совершить нечто радикальное, чтобы справиться с этим невежеством: забыть все, что, как ему казалось, он знает. Я помню, что ел утром на завтрак? Но как я могу доверять своей памяти? Что, если меня вводит в заблуждение какое-то всемогущее дьявольское создание? Где доказательство, что я не был создан пять минут назад вместе с поддельными воспоминаниями в моей голове?[97] Не только мои воспоминания – вся воспринимаемая мной реальность может быть фальшивкой…