Читать «Закон и обычай на Кавказе» онлайн
Максим Максимович Ковалевский
Страница 47 из 165
Двумя веками позднее хазар появились на Кавказе полчища гуннов. Об этом факте Аммиан Марцеллин сообщает нам следующие подробности. Эта быстро движущаяся и необузданная человеческая раса, пылающая страстью грабить чужую собственность, разбив и уничтожив разные народы, пришла в страну аланов (то есть осетин). Гунны прошли через земли аланов, убили и ограбили многих, с остальными заключили союз и при их содействии с большой уверенностью вторглись в просторные и плодородные владения Эрменриха[222]. Амедей Тьери приводит в своей истории Атиллы одно свидетельство, не оставляющее сомнения в том, что временное владычество гуннов на Северном Кавказе простиралось почти до самой подошвы Главного хребта, за которым в то время начиналась уже Мидия. Некоторые отряды их переходили даже этот хребет, вероятно – по Дарьяльскому ущелью[223].
После Каталаунской битвы остатки гуннов искали убежища в восточных степях, откуда часть их переселилась на Кавказ. Здесь они жили сперва на северо-западном берегу Каспийского моря, а позднее – в той части Дагестана, которая и по настоящий день известна под именем Аварии. По свидетельству Иорнанда, гунны называли себя также аварами. Византийские писатели говорят нам о поселении гуннов на Кавказе, причем называют их «сабиры». В начале VI века, по свидетельству Прокофия, Дарьяльский проход находился в руках одного князя гуннов по имени Анбазук, который во время войн между греками и персами предлагал византийскому императору Анастасию уступить ему этот проход за ничтожную плату. Передавая эти факты, Пфаф замечает от себя: занятие в VI веке гуннами Дарьяльского прохода, быть может, относится к известному в истории нашествию на средний Кавказ и потом на Византию аваров под предводительством Баяна.
Кагкантаваци говорит о двух разновременных нашествиях гуннов на Агавонию и Армению, причем каждый раз идет речь о князьях гуннских и об уводе делавшим набег неприятелем многочисленных пленников и стад. На 62 году геджры Кагкантаваци упоминает о посольстве агавонского царя Вараза Терта к гуннам для заключения с ними мирного договора. Посольство, во главе которого поставлен был епископ Измаил, прошло на север через дербентские ворота, известные в то время под наименованием ворот Чога, и после долговременного странствования прибыло в великолепный, как выражается Кагкантаваци, город Зарачан. Шопен отождествляет его с городом Магар, или Маджар, на Куме (около станицы Прасковеи)[224]. С этим посольством Кагкантаваци связывает обращение кавказских гуннов в христианство. Рассказ об этом обращении дает ему повод говорить о языческих верованиях гуннов и об особенностях их домашнего обихода. Некоторые из сообщаемых им черт интересны для нас, так как мы доселе сталкиваемся с ними при изучении быта северных горцев Кавказа. Отметим прежде всего тот факт, что, по словам Кагкантаваци, одно из главных божеств гуннов – Куар считалось виновником громоносных молний. Когда молния поражала человека или другой какой предмет, прибавляет летописец, гунны приносили жертву Куару[225]. Нельзя ли связать с этим обрядом доселе практикуемый горцами северо-западного Кавказа, и в частности – черкесами, обычай выражать не скорбь, а радость по случаю поражения кого-либо молнией. «Дерево, в которое ударила молния, – говорит Боденштет, – считается черкесами священным. Самый тяжкий преступник находит убежище под его сенью. Точно также человек, пораженный ею, считается священным и хоронится с величайшими почестями»[226].
Другую не менее интересную особенность гуннов составляли, по словам Кагкантаваци, их погребальные церемонии. «Носясь по кладбищу муж с мужем и толпа с толпой, – говорит Кагкантаваци, – гунны боролись в нагом состоянии, и многочисленные группы предавались разврату».
Эта подробность тем интересна, что воспроизводится как в черкесском, так и в абхазском погребальном ритуале. «На похоронах лиц знатного происхождения, – говорит путешественник XV века Интериано, – принято сажать на шкуру только что заколотого быка невинную девушку двенадцати, четырнадцати лет от роду; на глазах у присутствующих сильный и бойкий парень (un giovine gaillardo), сняв бурку, пытается лишить девушку невинности. Он повторяет это три или четыре раза; девушка каждый раз противится его намерению. Наконец, она сдается, и молодой человек спешит показать всем присутствующим внешние знаки одержанной им победы». Прежде чем отнести этот рассказ к числу так часто распространяемых путешественниками басен, приведем следующее свидетельство имеретинского архиепископа Гавриила. Один причетник рассказывал мне как очевидец, пишет архиепископ, следующий случай: читал он ночью около покойника псалтырь; дом по обыкновению наполнен был мужчинами и женщинами, произносившими нараспев свои причитания; вдруг кто-то загасил у него свечу, огонь же на очаге посреди комнаты кем-то мгновенно был залит водой; воцарилась темнота; заметно было, что мужчины и женщины кидались друг к другу, перемешивались между собой. Послышались смех, писк, визг, гроб покойника опрокинули в темноте; есть повод думать, прибавляет пастырь, что в подобных случаях предаются гнусному разврату и что этот мерзостный обычай имеет языческое происхождение[227].
Сопоставим с этим и следующее свидетельство Потоцкого об ингушах. Когда ингуш потеряет сына, кто-нибудь из его единоплеменников, у которого в том же году умерла дочь, является к отцу со следующим предложением: сын твой может нуждаться на том свете в жене, говорит он ему, я отдаю ему руку моей дочери, заплати мне калым, то есть плату за невесту, столько-то коров. Обычай, прибавляет Потоцкий, не допускает отказа от подобного предложения. Соображая все сказанное, нам нетрудно прийти к заключению, что в основании записанного Интериано обычая, как и в упомянутом архиепископом Гавриилом случае и отмеченной Потоцким черте ингушских нравов, лежит одно и то же представление – то, что покойники на том свете сохраняют потребности живущих и что им поэтому не приличествует оставаться без жен.
Кагкантаваци говорит еще об одной особенности похоронного обряда гуннов – «о беснующемся плаче и неистовой резне, совершаемой в присутствии покойников».
И эта черта принадлежит к числу широко распространенных на Кавказе обычаев. Еще Шарденом отмечен был тот факт, что на похоронах мингрельцы и грузины выражают свое горе наружными действиями: разрывают на себе одежды, царапают лицо ногтями и тому подобное.
Когда женщина, говорит знаменитый французский путешественник, потеряет мужа или близкого родственника, она раздирает свои одежды и остается голой по пояс. Она рвет на себе волосы, царапает тело и лицо ногтями, бьет себя в грудь, кричит и стонет, скрежещет зубами и вообще обнаруживает все признаки бешенства. Мужчины выражают свою скорбь не менее варварским способом: они бреют голову, рвут на себе одежды, бьют себя кулаками в грудь