Читать «Рассказы монгольских писателей. Том второй» онлайн
Чимидийн Алагсай
Страница 45 из 122
Пятое июля тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Наступил день нашей свадьбы. Поставленная по этому случаю восьмистенная юрта едва вместила всех родственников и друзей. Вот из-за стола поднялся мой дядя — он тамада, за ним первый тост. Произнеся благопожелание, дядя предложил гостям отведать всего, что приготовлено хозяйкой…
Свадебный стол ломился от яств, все громче звучал смех, радостное оживление нарастало. В первый и последний раз в жизни мне оказана честь сидеть во главе свадебного стола. Все было так торжественно, словно при вручении верительных грамот, и в то же время так близко сердцу, словно услышанное на заре ржанье жеребенка у привязи или сладостная мелодия моринхура, которая тысячекратно заставляет плакать солнце. И все вокруг было освещено, как негасимой лампадой, светом маминой души.
Но вот настала минута, которую я ждал с нетерпением: с бокалом в руках поднялся Ядма-певец. Едва он чуть слышно начал «Солнце мира дорогого», у меня будто гора с плеч свалилась, и я наконец с облегчением перевел дух.
Я слушал песню, и меня переполняла гордость: сколько замечательных песен сочинил мой народ — слушать не переслушаешь, сколько в нашей жизни прекрасного, как широки и бескрайни просторы моей родины — жизни не хватит обойти их.
Ядма пел и вместе с ним пела моя душа, отдаваясь песни без остатка. Лицо мое пылало огнем, по спине пробегал холодок.
«Слава богу! Маме, кажется, понравилось!» — взглянув на нее, отметил я про себя. Песня взволновала ее: было видно, как ей не терпится поблагодарить моего друга.
«Мама, родная, вот ты и вырастила меня, ты сидишь наконец на моей свадьбе и слушаешь песню «Солнце мира дорогого», — думал я, глядя на маму. — Мне так хочется при всех тебя обнять и расцеловать».
Как только звуки песни стихли, мама наполнила молоком до краев чашу и со словами: «Пусть душа твоя, сынок, будет такой же, как твоя песня!» — поднесла ее Ядме.
— Да сбудутся ваши благопожелания, — ответил Ядма, принимая из рук мамы чашу с молоком. Затем, как того требует обычай, он поднес чашу ко лбу и только после этого залпом выпил ее до дна.
Недаром говорят, что праздник у монголов начинается с протяжной песни. И правда, после того, как Ядма спел «Солнце мира дорогого», свадебное веселье, будто река в половодье, разлилось, забурлило.
Наконец пришло время маме произнести благопожелания молодым.
— Дети мои, — сказала она, — пусть тучнеют ваши стада, дай бог вам много детей! Пусть ваша жизнь всегда будет прекрасным праздником!
Она выпила свою рюмку, снова наполнила ее и преподнесла невестке.
Покраснев до ушей, дрожащим голосом невестка начала благодарить маму, гостей, но тут же запнулась на полуслове, и смущенно произнесла: «Я хочу спеть…»
Мне почему-то стало стыдно за нее, я почувствовал, как багровеют мои щеки…
Я не поверил своим ушам, когда она, поначалу очень тихо, а потом все громче и увереннее запела любимую мамину песню.
Край двух Хангаев
Как наяву
Видится мне.
Землю родную,
Бурный Тамир
Вижу во сне…
Я взглянул на маму: она сидела и плакала. Слезы радости, словно стремительные воды Тамира весной, бежали по ее щекам. И я представил себе, как весенним вечером мама, покрикивая: «Гурег, гурег, гурег», загоняет отару в загон…
Не дожидаясь, пока невестка закончит петь, мама обняла ее и, прижавшись мокрой от слез щекой к ее лицу, прошептала:
— Пой, дочка, пой! Пойте все вместе, дети мои!
Видно, песня затронула самые сокровенные струны ее души, и перед ее взором пронеслись прожитые годы…
Вдруг я услышал, что мама сама подпевает невестке. Каким жалким было это едва слышное, фальшивое пение. Да, мама не родилась певицей, но у нее есть другой великий талант — трогать людские сердца. И вот уже вслед за ней песню подхватили гости, и каждому виделась в эту минуту его родина — край двух Хангаев.
Я женился в тридцать два года, чтобы впервые в жизни услышать, как ты поешь, мама. Я хотел, чтобы сбылась твоя мечта и ты увидела мою свадьбу. Теперь я счастлив, что мою радость разделили со мной мои друзья, что она стала твоей радостью, мама!
ЭПИЛОГ
Солнце лучится радостной улыбкой, когда видит мою маму. А под его яркими лучами пробуждается, оживает природа.
Я не знаю, сколько тысяч лет, искрясь на солнце, несет свои прозрачные воды Тамир. Но мне доподлинно известно, что все шестьдесят весен своей жизни моя мама встречала на берегу этой реки.
Сколько времени я растратил попусту за свои тридцать два года. А вот мама, я уверен, не потеряла зря и минуты. Это знает наше яркое солнце, которое вот уже больше двадцати тысяч дней подряд каждое утро первым приветствует ее. Это могут подтвердить пройденные ею дороги, длиною тоже в двадцать с лишним тысяч дней.
Мамины виски посеребрила седина, по широкому лбу пролегли глубокие морщины. В ее спокойном уверенном взгляде как в зеркале отражается все пережитое — большие и малые хлопоты и заботы. Уверен, если вам доведется увидеть мамино лицо, вы поймете, насколько оно прекраснее того портрета, который я тщетно пытаюсь нарисовать.
Война, дзуд года обезьяны[8], страшный недуг брата, — все это оставило свои следы на ее лице.
Милая моя мама, ты всю жизнь жила своим умом и своим трудом, ты делала людям только добро, из кладезя твоих достоинств нам, детям, черпать не перечерпать до самой смерти.
Всю свою жизнь ты жила для нас. «Пусть я хлебнула горя, зато дети будут жить в радости, пусть я буду страдать, лишь бы дети узнали, что такое счастье», — так рассуждала ты всегда.
Милая мама! За каждое мгновение твоей жизни, посвященной мне без остатка, я перед тобою в неоплатном долгу. И потому обещаю: отныне все мои книги будут гимном тебе!
Всякий раз, когда, прижав к своей груди, ты ласково гладила меня по голове, у меня сладко замирало сердце. Я неустанно ощущаю твою любовь, мама, и знаю, что никто не будет меня любить так, как ты.
Я люблю тебя, мама! Давно прошло то время, когда я, босоногий мальчишка, даже любя тебя, делал то, что ты не позволяла делать, говорил, что не следовало говорить, спрашивал, о чем не надо было спрашивать.
Теперь уж я не спрошу, почему, когда ты доишь корову, струйка молока, падая в ведро, звенит очень странно «цур, цур» — совсем не так, как под руками тетушки