Читать ««Обо мне не беспокойся…». Из переписки» онлайн
Василий Семёнович Гроссман
Страница 100 из 258
Люсенька, много, много прошло сейчас перед моими глазами, так много, что удивляешься, как это входит еще в душу, в сердце, в мысль, в память. Кажется, что уж полон весь. Сидел позавчера в глубоком подвале разрушенного завода, шел бой за знаменитый здесь курган, и слушал, красноармейцы заводили патефон, сквозь треск и гул сражения печальную, величавую песню, которую люблю очень:
Что ж потемнели свечи вдруг?
Зажгите пунш скорей.
И девушек теснее круг,
И песни веселей.
Помнишь, «Ирландская застольная»?[589]
И меня это взволновало и тронуло, вот где пришлось послушать бетховенскую песню. И тронуло меня, что красноармейцам она очень нравится. Раз десять они повторяли ее.
Тут много музыки – почти в каждом подвале, блиндаже патефон. Но ты, наверное, понимаешь, что тут не одна лишь музыка.
Родненькая моя, получила ли мое письмо, которое послал тебе с оказией, где пишу о том, чтобы подумала о переезде в Москву. Солнышко мое ясное, я полон тревоги за тебя и полон тоски по тебе. И я все время думаю о том, чтобы нам видеться хотя бы почаще, хотя бы столько, сколько можно во время войны. Может быть, радость моя, в этом и есть главное в твоем жизненном устройстве, а может быть, это чистейшей воды эгоизм с моей стороны. И лучше и разумней тебе подождать весны. Вот поставил задачу и тебе, и себе.
Милая моя, хорошая, завтра сажусь писать длиннейший очерк[590], и будь спокойна – сижу в тишине за столом, совсем как в мирное время. Люсенька, ты знаешь, меня радует, что в жизни у меня складывается так: когда работал в Донбассе, то уж работал на самой глубокой, на самой жаркой и самой газовой шахте – «Смолянка-11», а когда пришло время пойти на войну, то оказался я в Сталинграде – и я благодарю судьбу за это. Только здесь можно понять, ощутить, увидеть войну во всем ее величественном, трагическом размахе.
Милая моя и любимая, думаю, что ты получаешь теперь мои письма, постепенно налаживается это дело. Адрес мой не прежний, а новый, сообщал его тебе в предыдущем письме: Полевая почта 2193, часть 24.
Пиши мне, моя радость, береги себя.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
Поцелуй Федю.
Это письмо посылаю с оказией, его бросят в Москве.
25 декабря 42 г.
26 дек. – 27 дек.
Люсенька, ударили злые морозы, и мне сразу стало страшно при мысли о твоем путешествии из Чистополя. Ведь тащиться до Казани на грузовике. Ей-богу, страшно, а до весны осталось 31/2 месяца. Не лучше ли потерпеть нам, родная моя. Ты ведь совсем слабенькая теперь. Нельзя твоим здоровьем рисковать драгоценным. В общем, посоветуйся и не спеши.
162
Гроссман – Губер 31 декабря 1942, [Сталинград]
31 декабря 42 г.
Милая моя Люсенька, пролежало это письмо несколько дней в ожидании оказии и так и не дождалось. Пишу тебе в канун Нового года. Родная моя, хорошая, желаю тебе здоровья, душевного успокоения и того, чтобы были мы вместе. Я надеюсь и верю, что 1943 год будет годом разгрома фашизма. Хорошая моя, сегодня получил пакет, в нем были 4 твоих письма. И сладко, и больно было их получить. Бедная моя, нелегко тебе.
Люсенок, все думаю о твоем переезде в Москву, в мечтах представляю себе, как приезжаю и ты мне открываешь дверь.
Если поездка не выйдет твоя, то буду в Москве просить отпуск, чтобы съездить к тебе. Надеюсь, что дадут. Заслужил. Полагаю быть в Москве в середине или в конце января (это верней).
163
Гроссман – Губер 29 января 1943, [Москва]
Моя милая и любимая, вот уж девять дней, как я в Москве. Живу с папой в Серебряном, сравнительно тепло. У нас собачий холод. Женни Ген〈риховна〉 спит у соседей. С Марусей не виделся, но часто говорю с ней по телефону. Послал тебе телеграфом 1500 р. Получила ли их?
Теперь о самом главном – о приезде в Чистополь. Ортенберга нет в Москве, он должен приехать завтра или послезавтра. Я говорил с Карповым[591], и он высказал такой взгляд, что мне нужно еще на месяц съездить на фронт, после чего они мне дадут длительный отпуск. Говорит, что таково мнение и Ортенберга. Считают, что во время наступления нужно поехать на фронт и дать несколько очерков. Я с ним поспорил, и мы, естественно, отложили решение до приезда редактора.
Боюсь предугадывать, каковы будут результаты переговоров с редактором, но надеюсь на положительные. Во всяком случае, нужно твердо нам помнить, тебе и мне, что самое страшное и тяжелое время уже пережито. В апреле-мае (начале) тебе предстоит переехать в Москву. Это мое решение. Устроится ли этот переезд через Союз писателей либо через редакцию, но, словом, так будет. Готовься понемногу к предстоящему переезду. Все лишнее барахло нужно ликвидировать.
Я не отдохнул здесь, потому что безумно совершенно по тебе скучаю и рвусь всеми силами видеть тебя.
Чувствую себя довольно скверно – нервы расшатались от сталинградских месяцев, и починка их – вопрос не недели и не двух.
Здесь Гехт, Фраерман, Твардовский, Кугель, приехал Сёма Тумаркин. Видел их всех. Папа поступил на работу к Кугелю на фабрику. Денежные дела неважны, вот разве дадут премию. Все мне ее обещают. Да, ты ведь помнишь, как я однажды ее получал. Как бы не повторилось[592]. То же и с орденами моими – представлен и на фронтах, и в Москве, но орденов нет[593].
Люсек, мой любимый, люблю тебя бесконечно и хочу страстно видеть тебя.
Был вчера у Андрея Платонова[594] – у него недавно умер сын, сгорел за несколько недель от туберкулеза[595]. Больно мне было на нее смотреть – вернулась она с кладбища – смотрел на нее и думал о тебе.
Солнышко мое ясное, хорошее, теплое, – весна уж недалеко. Будем вместе с тобой, родная моя, как я хочу, чтобы ты скорей уехала из Чистополя. Ну вот, радость моя, значит, дела таковы, целую твои глаза, руки, пальцы, губы. Собери свои последние силеночки и жди. Помни, теперь-то могу сказать тебе это, что у меня совсем немного шансов было вернуться из Сталинграда. Теперь это позади, вышел цел, радуйся этому, отдай себе полный отчет в том, где я был и откуда вернулся живым. Итак, родная, впереди у нас встреча, пусть же хватит у