Читать «Дитя эпохи и другие действующие лица» онлайн
Александр Николаевич Житинский
Страница 280 из 281
– A как же все то, что он здесь успел… – растерялся доктор.
– Это не волнуйтесь. За нами не пропадет. Клуб отремонтирован, очень хорошо. Столовую общепиту передадим, магазин вернем торговле… Все спокойнее будет. О людях надо думать, не о зверях.
Борменталь забарабанил пальцами по столу. Внезапно зазвонил телефон. Фомушкин поднял трубку, минуту слушал, после чего положил ее и сказал коротко:
– Швондер скончался.
Швондера хоронили в ясный солнечный день, нестерпимо пахнущий весной, несмотря на легкий морозец. В парке больницы, между бюстами великих ученых и памятником Преображенскому, накрытым белой простыней, чернела в снегу свежая могила; похоронный оркестр оглашал окрестности звуками траурного марша.
От коттеджа Швондера к могиле по парковой аллее медленно двигалась похоронная процессия. Впереди шагали Фомушкин и Дружков с орденами Ленина и Красной Звезды на бархатных подушечках. Следом ехал открытый грузовик с гробом, за которым шествовало население Дурынышей, а позади – кооператив «Фасс» в полном составе: полторы тысячи собак.
Колонна собак растянулась метров на триста.
Процессия приблизилась к могиле, грузовик остановился, гроб переместили на подставку. Траурный митинг начался.
Однако то ли фигура Швондера не пользовалась любовью жителей Дурынышей, то ли из-за обилия собак, но в размеренный и скорбный сценарий траурной церемонии стали вплетаться посторонние нотки. Уже во время речи Фомушкина раздался откуда-то сзади возглас: «Собаке – собачья смерть!» – как раз в тот момент, когда Фомушкин перечислял заслуги Швондера перед советской властью. Кричавшего установить не удалось. Естественно, такой выпад не прошел незамеченным среди собак, отозвавшихся лаем, на секунду заглушившим медь траурного оркестра.
И далее, во время выступления представителя ветеранов – старика в полковничьей шинели – над толпой взметнулся плакат: «КГБ – цепной пес КПСС!», возникший в том месте, где стояли Марина Борменталь и доктор Самсонов. Кооператоры отреагировали соответственно.
Едва гроб опустили в могилу и поспешно забросали землей, как в открытом кузове грузовика оказался Дружков. Он был в модной импортной куртке черного цвета, его непокрытая рыжая шевелюра горела в солнечных лучах.
– Люди! – обратился он к собравшимся. – Не надо никого осуждать. Я тут недавно одну книгу прочел. Хорошая книга. Там написано: «Не судите, да не судимы будете». Один человек сказал… Простите нас все, мы добра хотим. Запущена земля, конуры обветшали, пищи мало. Грыземся. Виноватых ищем. A собака – она всегда виноватая. Собака, как никто, вину свою чует. Злобство ее – от цепи да поводка. Вот сейчас цепь сняли, и собака радуется, старается для пользы общего дела. Веселой стала собака. У вас много чего было раньше, счеты у всех свои. A у нас только начинается. Мы никого не виним. Прошу – не пинайте собаку, она вам пользу принесет. Я хочу в знак примирения и в память о Швондере воссоздать в первоначальном виде памятник человеку, который первым вывел собаку в люди, и памятник этой собаке. Катя, давай! – Василий махнул рукой.
Катя, находящаяся у памятника, дернула за веревку, покрывало сползло с фигуры профессора, и собравшиеся увидели рядом с бронзовым Преображенским бронзовую собаку. На постаменте под старой надписью блестела золотом новая: «Полиграфу Шарикову от кооператива „Фасс“».
Оркестр заиграл марш, и колонна собак торжественно двинулась мимо памятника.
Марина подошла к Дружкову.
– Василий, зачем вы это сделали? Вы хоть поинтересовались, кем был этот Полиграф?
– A кем он был?
– Сволочью, – сказала Марина.
– Жаль, конечно, – вздохнул Дружков. – Лучше бы героем. Но ведь был? Куда от него денешься? Пускай стоит, напоминает, из кого мы вышли. A дальше – наше дело.
Облава была организована по всем правилам военного искусства. В понедельник утром платформа Дурыныши была закрыта, поезда следовали мимо без остановки, благодаря чему городские проводники, прибывающие в деревню за собаками-кооператорами, не смогли попасть к конторе, где с утра дожидались выхода на работу несколько сотен собак. В десять утра на площадь перед магазином, запруженную собаками, с двух сторон въехали два огромных крытых фургона санитарной службы – мрачные черные машины с крестами по бокам. Из них высыпали люди в стеганых ватных штанах и куртках, в рукавицах и шапках. У них в руках были сети и крючья.
Началось избиение.
Псов ловили сетями, подцепляли крючьями и забрасывали живым копошащимся, окровавленным и стонущим клубком в открытые двери фургонов. Озверевшие от охоты санитары с матом и угрозами носились по площади, круша крючьями направо и налево. Снег стал красен от крови. Энтузиасты из местного населения во главе с Пандуриным образовали живую цепь, не выпускавшую собак из смертельного котла.
Дружков, дотоле дозванивавшийся в город с вопросами – почему нет проводников, – выскочил из офиса налегке, успев прихватить со стола первое, что подвернулось под руку, – бронзовую копию памятника Преображенскому с собакой, сделанную на заказ. За ним выбежала Катя. Размахивая увесистой статуэткой, Василий ринулся в гущу бойни, рыча от бессилия и ненависти, но был схвачен Заведеевым и двумя доброхотами. Его и Катю препроводили в поселковый Совет и там заперли под охраной до конца операции. Василий упал на пол и, царапая ногтями пол, бился об него головой, издавая нечеловеческие звуки. Катя рыдала.
– Собака – собака и есть, – изрек Пандурин, закуривая и укладывая на колени дробовик, прихваченный им из дома для пущей острастки.
Василий вдруг кинулся на него, норовя перекусить шею, но помощники Пандурина – сын его и зять – легко с ним справились, надавав тумаков, и связали свернутым в жгут транспарантом – длинной красной тряпкой с меловой надписью «Решения партии – одобряем!». Связанный Дружков, привалясь к стене, смотрел через окно, как погибают собаки.
Все было кончено в полчаса. Заваленные телами собак фургоны, тяжело развернувшись на площади, покинули деревню. Разгоряченные бойней жители разошлись. На площади остались лишь кровавые пятна и клочья шерсти.
Катю вытолкали из поселкового Совета, и она побрела в офис, где уже мародерствовали дурынышцы: растаскивали мебель, срывали со стен картины, разворовывали кухню.
Катя добралась до телефона, набрала номер и сквозь слезы проговорила:
– Доктора Борменталя, пожалуйста…
«…Финита ля комедия! Циничный возглас российских интеллигентов со времен Лермонтова, когда сделать ничего не можешь, а каяться не привык. Но ведь виноват-то я, больше никто. Задумал создать человека естественного в неестественной обстановке. Будто забыл, что сам исхитрялся многие годы, стараясь сохранить хоть что-то в душе и не утонуть в этой мерзости. Иронией обзавелся, цинизмом, равнодушием… A тут взял доброго пса и пустил его на волю. Поверил словам: все, что не запрещено, – разрешено. Сам же разрешения ему не дал, тем более не дали