Читать «Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969» онлайн

буржуазия не очень-то и желала выполнять унизительные требования по демократическому перевоспитанию, но долго уговаривать ее на сотрудничество с американскими оккупационными властями против этого врага не пришлось. Если нужно было выступить против Советского Союза, в особенности СССР сталинского периода, то тут существовало что-то вроде минимального консенсуса так же со многими вернувшимися из эмиграции левыми учеными и интеллектуалами, которые после московских процессов (с 1936 по 1938 год)[87], заключенного с Гитлером договора о ненападении (1939) и, наконец, подавления Венгерского восстания (1956) отвернулись от Сталина2.Враждебный образ коммунизма

С происходящим за железным занавесом Адорно, чье мышление было ориентировано на освобождение индивида, ни в коей мере не хотел быть связанным. Если он понимал теорию Маркса как инструмент критики, то там ее, казалось, использовали в первую очередь как средство замаскировать репрессивную власть под просвещенную и рациональную. Еще во время эмиграции в США Адорно и Хоркхаймер стремились к тому, чтобы не быть уличенными в отношениях с коммунизмом. Термины, по которым и непосвященный бы с первого взгляда обнаружил их связь с теоретическим арсеналом марксизма, они использовали на публичных выступлениях и в аденауэровской Германии довольно скупо. Долгое время на франкфуртских семинарах имя Маркса появлялось крайне редко и скрывалось за именем Гегеля. На это намекает почтовая открытка, которую как-то прислал из Трира Хельмут Плеснер,– «сердечный привет из родного города Гегеля»3. Сдержанность обоих мыслителей критической теории в использовании марксистской терминологии объяснялась не только неприязнью к доктринерской разновидности подчеркивающего свою научную основу социализма, но и в значительной мере репрессивными мерами, грозящими тем, кто попадал под подозрение как скрытый коммунист или приспешник Советского Союза4. Тому, кто в этом отношении заходил слишком далеко, следовало понимать, что его в скором времени исключат из дискурса, так же как и тех, кто публично слишком положительно отзывался о национал-социализме5. Еще задолго до вынесенного в 1956 году запрета Коммунистической партии Германии[88] организованных коммунистов преследовали как «друзей русских» и потенциальных врагов государства6. Поскольку Институт социальных исследований зависел от государственной поддержки, чтобы продолжать вести исследовательскую работу и таким образом сохранять научное и общественное влияние, осторожность Адорно в употреблении марксистской терминологии была абсолютно уместна7. Сам запрет КПГ заметно отличался от либеральной практики других западноевропейских демократий8. Тот, кого подозревали в поддержании контактов «с той стороной», после запрета легко мог быть наказан. Для этого достаточно было принять приглашение от профсоюза в ГДР или поучаствовать в организации летних лагерей для западногерманских детей в «восточной зоне»9. В начале лета 1951 года около десяти тысяч подростков из ФРГ, возвращавшихся со «Встречи Германии» в Восточном Берлине, в течение двух дней удерживали на границе ФРГ и ГДР близ местечка Херренбург, поскольку они отказывались регистрировать свои имена. На запрещенной демонстрации в Эссене двадцатиоднолетний член Союза свободной немецкой молодежи Филипп Мюллер был застрелен полицейским10[89]. В коалиционных кругахХДС и ХСС вплоть до 1980-х, когда набрало популярность движение сторонников мира, обычной практикой было клеймить давно уже отбросившую все революционные амбиции СДПГ как «пятую колонну» Советского Союза. На выборах в бундестаг 1953 года партия Аденауэра незатейливо сообщала: «Все дороги марксизма ведут в Москву! Поэтому – ХДС». Вполне понятно, что Адорно не хотел иметь ничего, совсем ничего общего с «реально существующим социализмом», реализуемым в ГДР, Советском Союзе и других странах-участницах Варшавского договора, и подчеркнуто дистанцировался от «восточных деспотов», «взявших власть в свои руки в восточной зоне и вообще во всём восточном блоке»11.

Брехт читает Гелена

Еще в прочитанном в 1957 году докладе «Об отношении индивида и общества сегодня» Адорно пояснил, что не питает ни малейшей симпатии к «галиматье», то есть путаной, непонятной или бессмысленной болтовне, «которую на той стороне называют диалектическим материализмом»12. На взгляд Адорно, задача теоретика не в том, чтобы разработать положительный идеал «и затем насильно устроить мир в соответствии с ним», а «свободно и спонтанно» содействовать развитию тех объективных возможностей, «которые сами по себе намечаются в обществе, чтобы привести в порядок положение вещей»13.

Категорическое неприятие Адорно восточного марксизма очень задевало Вольфганга Хариха, ярого сторонника того самого диалектического материализма, который чернили представители критической теории. При этом он сам с конца 1940-х часто жаловался на «сектантство узколобых, полуобразованных доктринеров» на философском факультете университета Гумбольдта, а со второй половины 1950-х государственное и партийное руководство ГДР из-за его конспиративной деятельности видело в нем врага государства14. Учитывая разделяемые Харихом основные понятия марксизма и общие антифашистские убеждения, с определенной долей уверенности можно сказать, что, если бы ему пришлось выбирать между теориями Адорно и Гелена, он вступил бы в то время в команду Гелена. Во всяком случае, за кулисами официальной научной и культурной политики ГДР Харих не прекратил с некоторым успехом громко расхваливать философа, который в другом отношении – в том числе и в его глазах – был классовым врагом-консерватором, чьи политические воззрения он категорически отвергал. 19 апреля 1956 года он отправил Бертольту Брехту собственноручно изготовленную копию фрагмента текста из только что изданной книги Гелена «Первобытный человек и поздняя культура», которая принадлежит сегодня фонду архива Брехта Берлинской академии искусств15. В цитируемом Харихом пассаже Гелен выражает недовольство методом вчувствования в литературе: если бы сегодняшние поэты знали, что происходит в человеке в его последний час или что испытывает женщина, хранящая любовь в тайне, то действительность и представление о ней были бы неразличимы. По мысли Гелена, в великом, особенном искусстве между ними всегда проступают стилистические средства стиха. Здесь ученый прибегает к Брехту. Против описанной бездумности вчувствования, как пишет Гелен, драматург разрабатывает «свой художественный принцип „остранения“»16. Хариху было важно, чтобы Брехт узнал об этой цитате. В свою очередь спустя десять лет он рассказал Гелену, «что в последние месяцы перед смертью Брехт довольно много времени посвящал изучению книги „Первобытный человек и поздняя культура“»: «Обсуждал ее со мной и был приятно тронут цитированием в ней»17. Такой большой разрыв во времени объясняется тем, что Харих вынужден был в течение нескольких лет отбывать тюремное наказание за измену родине. Актрисе Хелене Вайгель, вдове Брехта и руководителю театра «Берлинер ансамбль», он писал, что драматург «так же живо» интересуется «Картинами времени» Гелена18.

Много ли времени Брехт действительно посвящал чтению этих сочинений, неизвестно. В списке хранящихся в его библиотеке книг находится разве что специальное издание эссе Гелена «О некоторых категориях освобожденного, в особенности эстетического поведения» 1950 года19. Вероятно, Харих получил его лично от Гелена, во время визита в Шпайер или по почте, и затем передал драматургу. Харих мог быть причастным и к тому, что