Читать «Татьяна Ларина» онлайн

Какие они все разные, непохожие один на другой. Вот хотя бы этот. Он такой аккуратненький, чистенький. Обшитый узенькими дощечками, покрашенными в голубой цвет. А наличники и ставни белые. Люди тут, видимо, любят поспать, потому что ставни еще закрыты. Ну и пусть себе спят, если у них нет никаких забот, если им некуда спешить. Может быть, у них сегодня выходной день? Вчера, в воскресенье, работали, а сегодня отдыхают. У Зины и Нины Ивановны тоже сегодня выходной. Только он у них совсем не веселый, в особенности у Зины. И вряд ли она спит сейчас… А вон еще интересный дом. На улицу он посматривает четырьмя окнами, но два из них окрашены в зеленый цвет, а два других в красный. Наверно, здесь живут хозяева, между которыми нет согласия, они, наверно, даже и не подозревают, что на свете существует дружба между людьми.

Навстречу Татьяне шел приземистый широкоплечий человек в черной шляпе и в длинном черном одеянии. Татьяна как-то вся сжалась и еще больше замедлила шаг. Каждый раз, когда она видела попа, ей хотелось затопать ногами и закричать: «Не смейте! Как вы смеете!» Она была убеждена, что ни один образованный человек не может всерьез говорить о религии, а тем более проповедовать ее, уверять людей, что есть где-то бог и потусторонний мир. Такой человек просто шарлатан, проходимец.

Этот поп — Татьяна видела — был еще совсем молодым человеком, хотя отрастил довольно внушительную рыжую бороду. Но на лице у него нет ни единой морщинки, и глаза смотрят совсем молодо.

Шага за три от Татьяны поп вдруг ласково сказал:

— Доброе утро, дочь моя!

Татьяна настолько растерялась, что совершенно неожиданно для себя проговорила:

— Доброе утро, батюшка…

Ответила она совсем тихо, одними губами, но поп, конечно, расслышал. И ей даже показалось, что он довольно улыбнулся.

Она страшно рассердилась на себя. Ей сделалось невыносимо стыдно, словно кто-то уличил ее в каком-то тяжком преступлении. Как только они разминулись, Татьяна почти побежала. И все ругала себя, все упрекала. «Вот только на это я способна — на бегство. И больше ни на что».

В скверике тоже было немноголюдно. На одной скамье сидел очень худенький старичок, он держал в руках толстую книгу, но не читал ее, а, кажется, дремал. На другой скамье чуть дальше сидела женщина, тоже старая. Рядом стояла детская коляска. Женщина часто и с тревогой поглядывала на нее.

Татьяна устроилась на соседней скамье. Пожалела, что не взяла с собою книгу или газету. Правда, газет сегодня не было, по понедельникам они не выходят. А книги она уже сдала в библиотеку. Если б догадалась, можно было захватить Шуриного «Идиота», она все равно его не читает. Месяц назад взяла в библиотеке, а еще и половины не прочла. И вообще, почему она такая ленивая, эта Шура? Такая красивая, такая хорошенькая, и вот на тебе — ленивая настолько, что даже на парня, говорят, лишний раз не глянет.

Легкий ветерок тихонько шелестел листвой высоких тополей, и это настраивало на спокойный лад. Постепенно стал исчезать неприятный осадок от встречи с попом.

Людей стало больше. Но Татьяна ни на кого не обращала внимания, как, впрочем, и на нее никто не смотрел. Известно, у каждого свои дела, свои заботы.

Она и не заметила, когда и каким образом на скамье, что стояла напротив, очутились два молодых парня. Один из них кашлянул, и Татьяна невольно взглянула на них. Парни были в одинаковых ярко-зеленых костюмах и черных туфлях, с одинаковыми пестрыми галстуками, а потому и сами казались совершенно одинаковыми, словно на одно лицо. Может быть, они работали в ночной смене и теперь возвращались домой, потому что выглядели очень усталыми. Хотя нет, не похоже, чтоб они где-нибудь работали. В таком костюме на работу не пойдешь. Да и руки у них белые, выхоленные. Но где-то они все же были, что-то делали, иначе не казались бы такими сонными.

Парни молчали и смотрели на нее своими осоловевшими, будто стеклянными, глазами, и неизвестно было, когда им надоест это занятие. Татьяна хотела встать и уйти, но передумала. От нечего делать она стала внимательно рассматривать свои туфли. Цвет туфель приятный, бежевый. Татьяна очень любит этот цвет. И они еще ничего себе, носить можно. А вот каблуки посбивались, надо подремонтировать. Сегодня, видимо, мастерские закрыты, по понедельникам у них, кажется, выходной. Жаль, а завтра будет некогда.

Парни по-прежнему смотрели на нее и молчали.

Наконец один из них лениво процедил:

— Антик с гвоздикой.

— Как сказали бы в девятнадцатом столетии,— подхватил второй и многозначительно хмыкнул.

— Точно?

— Точно!

И парни стали перебрасываться словами, как волейбольным мячом.

— Ты видишь?

— Я вижу.

— Нет, ты понял?

— Я понял.

— Все заметил?

— Заметил все.

— Она уже — это самое.

— Именно это самое.

— Втюрилась по самые уши.

— По самые.

— Точно?

— Точно.

И они громко, на весь сквер, захохотали, довольные этой словесной перепалкой и друг другом.

Вновь Татьяна хотела встать, но и на этот раз не встала и не ушла. Конечно, эти балбесы обязательно поплетутся за нею. Будут идти сзади и болтать всякую чепуху. Татьяна оглянулась. Поблизости никого не было. Только бабушка все сидела на скамье, целиком занятая детской коляской, да еще тот маленький старичок, у него даже книга уже выпала из рук,— он дремал. А недавно ведь были и другие люди здесь. А теперь взяли и куда-то все подевались.

— Точно? — снова начал один.— Втюрилась? Но в кого, вот вопрос. Может, в тебя?

— Точно! В меня!

— А может, наоборот? Может, в меня?

— А кто говорит, что не наоборот. Именно так оно и есть. В тебя. Точно!

Вдруг к этим двум голосам присоединился третий:

— Шли бы вы, уважаемые, своею дорогой. А?

Татьяна подняла глаза. Перед парнями стояла бабушка. В правой руке у нее была толстая черная палка с каким-то нелепым белым набалдашником — раньше Татьяна почему-то не заметила у нее этой палки. Старуха, опершись на палку, спокойно продолжала:

— Слышите, а? Шли б, говорю, своей дорогой.

— А мы что? Мы ничего,— сказал наконец один из парней.

— Точно. Мы ничего,— подхватил и второй. Татьяне сейчас показалось, что этот второй все же немного моложе и белее первого.

— У меня вон малое, а вы тут ржете, будто жеребцы. Ну, идите себе, идите.