Читать «Империя истребления: История массовых убийств, совершенных нацистами» онлайн
Алекс Кей
Страница 36 из 108
28 августа 1941 г., за несколько дней до начала наступления на Ленинград, Верховное командование сухопутных войск отдало приказ группе армий «Север» «окружить [город] кольцом [блокады], которое следует придвинуть как можно ближе к городу, что позволит сохранить живую силу». Тот факт, что группа армий «Север» должна была затем передать свои бронетанковые соединения и авиационные корпуса группе армий «Центр», ясно показывает, что окружение Ленинграда задумывалось не как временная мера или прелюдия к захвату и оккупации города, а как самостоятельная цель в рамках курса на истребление его жителей. Ленинград должен был стать не более чем побочным эпизодом военной кампании, но он останется сценой огромных человеческих страданий на протяжении следующих 900 дней{211}.
Гитлер был не единственным из тех, в чьи планы не входило кормить жителей Ленинграда. 9 сентября генерал-квартирмейстер армии Вагнер писал своей жене: «Пока что Петербургу [sic] придется попотеть; ну а что еще, спрашивается, нам делать с городом в 3½ миллиона человек, который полностью зависит от нашего мешка с зерном? Здесь нет места сентиментальности». В рамках этой логики он отверг всякую подготовку к организации пропитания для гражданского населения: «Лучше пусть у наших солдат будет что поесть, а русские голодают». 18 сентября группа армий «Север» сообщила 18-й армии, что необходимости проводить какие-либо мероприятия для обеспечения населения Ленинграда продовольствием нет. О том, что такой образ мышления разделялся и полевыми командирами и не ограничивался Ленинградом, а относился скорее к советским городам в целом, свидетельствует приказ, изданный 20 ноября генерал-лейтенантом Эрихом фон Манштейном, командующим 11-й армией на самом южном участке фронта: «Продовольственная ситуация на фронте требует, чтобы войска по возможности жили на подножном корму. […] Особенно в городах противника значительная часть населения будет вынуждена голодать»{212}.
19 сентября Геббельс записал в своем дневнике: «Сейчас в Петербурге разыгрывается городская драма, подобной которой история еще не видела. Последствия осады станут видны всему миру только тогда, когда Ленинград падет». 7 октября начальник оперативного штаба ОКВ Альфред Йодль передал главнокомандующему сухопутными войсками Вальтеру фон Браухичу недвусмысленный приказ: «Фюрер снова решил, что капитуляция Ленинграда или, позднее, Москвы не будет принята, даже если ее предложит противник. […] Ни один немецкий солдат, следовательно, не должен вступать в эти города». Это решение не имело военных резонов и поэтому не может быть объяснено с точки зрения ситуации на Ленинградском фронте осенью 1941 г. Скорее оно было напрямую связано с решением Гитлера полностью уничтожить город, а вместе с ним и его жителей{213}.
После того как 8 сентября 1941 г. вермахт замкнул кольцо блокады вокруг Ленинграда, единственный путь к осажденному городу лежал через Ладожское озеро, самое крупное озеро Европы. Однако в первые недели блокады Советский Союз не располагал ни достаточными транспортными мощностями, ни необходимыми логистическими средствами, чтобы организовать доставку продуктов питания, необходимых жителям Ленинграда, через Ладогу. Так, с сентября до середины ноября в город ежедневно поступало только по 172 т продовольствия, притом что ежедневные продовольственные потребности Ленинграда составляли 2000 т. В зимний период единственным путем доставки продовольствия в город был лед, покрывавший Ладожское озеро с декабря по апрель. Приток продовольствия по этой Дороге жизни спас от голодной смерти многих жителей, но его было недостаточно, чтобы накормить зимой 1941/42 г. всех жителей города{214}.
Зимние месяцы 1941/42 г. были для жителей Ленинграда самыми тяжелыми за всю блокаду. В этот период в городе практически исчезли собаки и кошки. Некоторые горожане не видели иного выхода, кроме как убить и съесть своих любимых питомцев. Другие не ограничивались поеданием мертвых животных: в декабре 1941 г. к уголовной ответственности за каннибализм или продажу человеческой плоти были привлечены 26 человек. В январе 1942 г. это число выросло до 366 человек, а в первой половине февраля – до 494 человек. Всего за время блокады за это преступление было привлечено к ответственности около 1500 человек. Эти цифры тем не менее трудно интерпретировать, поскольку речь идет только о тех случаях, которые были раскрыты. С другой стороны, в большинстве случаев на мясо разделывались трупы уже умерших людей. О чем точно говорят эти цифры, так это об отчаянии жителей Ленинграда{215}.
Шестнадцатилетний Юра Рябинкин, живший в осажденном городе с матерью Антониной и младшей сестрой Ирой, 9 декабря 1941 г. записал в своем дневнике:
Ел кота, воровал ложкой из котелков Анфисы Николаевны, утаскивал лишнюю кроху у мамы и Иры, обманывал порой их, замерзал в бесконечных очередях, ругался и дрался у дверей магазинов, чтобы протиснуться и купить 100 г масла… Я зарастал грязью, разводил кучу вшей, из-за истощения у меня не хватало сил, просто чтоб встать со стула, – это была для меня такая огромная тяжесть!
Непрерывная бомбежка и обстрелы, дежурства на крыше в школе, споры и сцены дома с дележом продуктов… Я осознал цену хлебной крошки, которые собирал пальцем со стола, и я понял, хотя, быть может, и не до конца, свой грубый эгоистичный характер. «Горбатого одна могила исправит», – говорит пословица. Неужели я не исправлю своего характера?
По необычайно откровенным записям за декабрь 1941 г. видно, какой душераздирающей была для Юры борьба между голодом и совестью. На следующий день он записал:
Правильно говорят: «Что не убивает, делает нас сильнее», «Весь характер человека проявляется полностью лишь в беде». Таков и я. Несчастья не закалили, а только ослабили меня, а сам характер у меня оказался эгоистичным. Но я чувствую, что сломать мне сейчас свой характер не под силу. Только бы начать! Завтра, если все будет, как сегодня утром, я должен был бы принести все пряники домой, но ведь не утерплю и хотя бы четверть пряника да съем. Вот в чем проявляется мой эгоизм. Однако попробую принести все. Все! Все! Все!!! Все!!! Ладно, пусть уж даже если кончится все голодной смертью, опухолью, водянкой, но хоть будет у меня мысль, что я поступил честно, что у меня есть воля. Завтра я должен показать себе эту волю. Не взять ни кусочка из того, что я куплю! Ни кусочка! […] Все горько, все уныло, голодно, холодно стало на этом свете. Все мысли стремятся к одной только еде, да еще к теплу. На улице мороз – 20–25 градусов. В комнате, хотя и топилась печка, холод такой, что у меня замерзли ноги и по спине бегает дрожь. И ведь дай мне только съесть буханку хлеба!.. Я оживу, я засмеюсь, я песни запою, я… да что говорить…
Свою запись от 10 декабря он закончил провидческими словами: «Страницы моего дневника подходят к концу. Кажется, что сам дневник определяет мне время, когда его вести…» Тайком украв хлеб и сладости из пайка, предназначенного для матери и сестры, 15 декабря Юра написал:
Я скатился в пропасть – сплошное безволие, полнейшее отсутствие совести, бесчестье и позор. Я недостойный сын своей матери и недостойный брат своей сестры. Я эгоист, человек, в тяжкую минуту забывающий всех своих близких и родных. И в то же время, когда я делаю так, мама выбивается из сил. С опухшими ногами, с больным сердцем, в легкой обуви по морозу, без кусочка хлеба за день она бегает по учреждениям, из последних сил пытается вырвать нас отсюда. Я потерял веру в эвакуацию. Она исчезла для меня. Весь мир для меня заменился едой. Все остальное создано для еды, для ее добывания, получения…
Я погиб как человек. Жизнь для меня кончена. То, что предстоит мне впереди, то не жизнь, я хотел бы сейчас две вещи: умереть самому, сейчас, а этот дневник пусть прочла бы мама. Пусть она прокляла бы меня, грязное, бесчувственное и лицемерное животное, пусть бы отреклась от меня – я слишком низко пал,