Читать «Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы» онлайн
Гэри Сол Морсон
Страница 34 из 174
Далее Солженицын рассуждает, что такое самоубеждение далось им без труда, потому что даже до революции многие интеллигенты уже развили в себе привычку поддерживать насилие в противовес своим принципам[377]. «Я, признаюсь, более принадлежу к решению гуманному, – говорит самый умеренный революционер в романе «Бесы», – но так как уж все, то и я со всеми»[378]. Эта поддержка, сыгравшая ключевую роль в захвате власти большевиками, естественно, сохранялась и в период их правления. Живо интересуясь психологической подоплекой этого политического «самоубеждения», Солженицын часто обращался к данной теме в романе «Октябрь Шестнадцатого». «Перед левым криком – паралич невмешательства, – писал он о тех, кто должен был понимать происходящее, – пусть останавливает кто угодно, не я. … Подписывали любой протест, даже не соглашаясь с ним»[379].
Подводя итог, можно сказать, что интеллигенция, по словам Солженицына, «загипнотизирована, охотно дав себя загипнотизировать». Подобный самогипноз, продолжает он, свойственен не только русским. Образованная прослойка общества начинает напоминать классическую русскую интеллигенцию, и в нем нормой становится намеренная приостановка морального суждения. Солженицын предупреждал, что «этот процесс повторяется сегодня на Западе» (т. е. в 1974 году)[380].
В главе «Капитуляция» Мандельштам утверждала, что такое мышление уничтожило старую интеллигенцию. «Это был период массовой капитуляции. По существу, они [интеллигенты] шли по пути, проложенному ниспровергателями дореволюционного периода и их продолжателями»[381]. Многие даже присоединились к ЧК – новой тайной ленинской полиции. «Чекисты действительно были передовым отрядом “новых людей”, – продолжает она, – и подвергли все обычные взгляды коренной сверхчеловеческой ломке». Вскоре на смену этим интеллигентным практикам массового террора пришли люди иного типа, «у которых вообще никаких взглядов … не было»[382].
Что же заставляло этих интеллигентов действовать наперекор собственным убеждениям? Прежде всего, объясняла Мандельштам, они не осмеливались противостоять ничему «революционному». Во-вторых, они восприняли всепоглощающую идею о том, что «существует непреложная научная истина … владея истиной, они могут предвидеть будущее и менять по своему усмотрению течение истории, вводя в него благоразумное начало», тем самым достигая «рая на земле». Еще важнее для них был «полный отказ от сомнений и абсолютная вера в добытую наукой истину»[383]. Как объясняет Великий инквизитор Достоевского, отдельные базовые черты человеческой природы – стремление к уверенности, непреодолимая тяга к избавлению от сомнений, уютное ощущение принадлежности к коллективным суждениям – склоняют людей к тому, чтобы отказаться от совести.
Даже некоторые гуманисты и христиане приняли «новую науку», которая отменяла заповедь «не убий» как пример буржуазной морали, отвергала понятия «честь» и «совесть» как пережитки прошлого и отрицала возможность существования свободы выбора. То же самое было справедливо в отношении искусства: согласно новому устроению, существовало только «буржуазное» и «пролетарское» искусство. В действительности эти доктрины переводили на язык марксизма традиционные убеждения интеллигенции, выраженные Чернышевским и его последователями, которые так ужасали Тургенева, Достоевского, Толстого и Чехова.
Даже критик формализма Виктор Шкловский и поэт Осип Мандельштам, муж Надежды, с трудом противостояли общему напору. Они боялись «остаться в одиночестве и в стороне от общего движения»[384]. Ощущая «безлюдие и одиночество», Осип некоторое время пытался приспособиться.
Осип «действительно растерялся, – писала Надежда. – Идти против всех и против своего времени не так просто. В известной степени каждый из нас, стоя на перепутье, испытывал искушение ринуться вслед за всеми, соединиться с толпой, знающей, куда она идет. Власть “общего мнения” огромна, противиться ей гораздо труднее, чем думают»[385].
Если мы оглянемся на 1920-е годы, то увидим, что люди, все еще очарованные идеей революции, а также некоторые художники и мыслители, уцелевшие после чисток последующего десятилетия, пытались относиться к страшным 1930-м годам как к непредвиденному отклонению от пути. «Они не признали себя ответственными за то, что произошло после. Но так ли это?» – задавалась вопросом Надежда Мандельштам. Даже в 1920-е годы некоторые представители искусства обращались к партии с просьбой помешать деятельности других групп. «Ведь именно люди двадцатых годов разрушили [гуманистические] ценности и нашли формулы, без которых не обойтись и сейчас: молодое государство, невиданный опыт, лес рубят – щепки летят… Каждая казнь оправдывалась тем, что строят мир, где больше не будет насилия, и все жертвы хороши ради неслыханного “нового”»[386]. Уничтожил ли старую интеллигенцию Сталин или она уничтожила себя сама?[387]
Интеллигенция после революции: стадии вторая и третья
После дискредитации и уничтожения старой интеллигенции, объяснял Солженицын, термин «интеллигент» вначале стал оскорблением (обычно он сопровождался прилагательным «бесхребетный»), а затем начал использоваться для описания совершенно иной группы людей[388]. В этом новом значении термин «интеллигенция» обозначал «весь образованный слой, всех, кто получил образование выше семи классов школы» или, по замечанию Андрея Амальрика, весь средний класс[389]. Даже в самом узком значении это слово, используемое по отношению к специалистам, технократам и бюрократам, отмечала Надежда Мандельштам, обозначало людей, не имевших ничего общего с последователями интеллектуального наследия «Вех» и классики XIX века, возможно, кроме «очков и вставных зубов»[390].
Солженицын и Мандельштам сходились на том, что началась третья стадия существования советской интеллигенции. Некоторые диссиденты, пытавшиеся возродить «новый слой» дореволюционных мыслителей-гуманистов, составили ядро новой интеллигенции. «И то ядро, которое сегодня мы уже, кажется, начинаем различать, оно не повторяет ли прерванного революцией, оно не есть ли по сути “младовеховское”?» – задавался вопросом Солженицын[391].
По Солженицыну, этих новых гуманистов объединяет «чистота устремлений, душевная самоотверженность во имя правды …. Ядро, воспитанное не столько в библиотеках, сколько в душевных испытаниях»[392]. Подобно интеллигенции XIX века, не все они хорошо образованы: «Потому и “неграмотные сектанты” и какая-нибудь неведомая нам колхозная доярка тоже состоят в этом ядре добра». Они разделяют не общую идеологию, как интеллигенты XIX века, а духовность – «жажду правды, жажду очиститься душою»[393].
Если это действительно так, делает вывод Солженицын, то нам может понадобиться найти новое слово для обозначения этих людей. «Слово “интеллигенция” … лучше признаем пока умершим. Без замены интеллигенции Россия, конечно, не обойдется, но не от “понимать, знать”, а от чего-то духовного будет образовано то новое слово»[394].
Надежда Мандельштам также видела ростки новой интеллигенции, перенимавшей гуманистические ценности дореволюционного «нового слоя» и русских классиков. Такие люди не скажут «Против рожна не попрешь» или «Лес рубят, щепки летят». «Иначе говоря, снова образуются ценности, которые казались навсегда отмененными …. Так случилось, и при этом неожиданно, – для тех, кто помнил об этих ценностях, и для тех, кто их похоронил. Где-то ценности жили подспудно»[395]. Авторы продолжали писать «в стол», а гуманисты