Читать «Чужими голосами. Память о крестьянских восстаниях эпохи Гражданской войны» онлайн

«Неудобный класс» Теодор Шанин отмечает, что, вопреки официальной пропаганде тех лет, нет твердых доказательств, что зажиточные крестьяне сопротивлялись попыткам перераспределить землю. «Несомненно, крестьянские бунты, главным образом в связи с конфискацией зерна, действительно имели место. Например, только за период с июля по ноябрь 1918 года было зарегистрировано 108 крестьянских восстаний». Таким образом, Шанин делает вывод, что крупные крестьянские восстания начиная с 1918 года не имели классовых различий, то есть причиной бунтов была не классовая борьба между богатыми и бедными крестьянами: «Это было общее восстание крестьян против чрезмерных налогов и плохого снабжения», и далее показывает, что «так называемые восстания кулаков оказываются выступлениями крестьян вообще»[446].

Собственно, это же подтверждают «голоса сбоку».

Мне в этом восстании видится некий акт отчаяния все-таки больше, потому что все же несмотря на то, что оно проходило с такими страшными зверствами — это же факт, это было, и об этом рассказывают, это не выдумки. Это был во многом именно такой акт отчаяния, некий последний выплеск этой энергии Гражданской войны. <…> И вот этот акт отчаянья, и то, что они потом идут и покорно встают под пулеметными очередями, говорит о том, что в принципе-то это были не воины. <…> Сибирский мужик уходить не хотел. И в принципе не хотел воевать — он выпустил пар, и был готов вернуться к земле, даже на таких не очень-то хороших условиях[447].

Поэтому у респондентов во время интервью могут возникнуть тревожные аналогии с сегодняшним днем, где вопросы доверия к действующей власти, ощущение несправедливости от социального и экономического неравенства и пр. по-прежнему актуальны. Это порождает ситуацию, в которой респондентам «из власти» проще пожать плечами и сказать, что не помнят ничего и этот вопрос «не по адресу», или заранее избежать контакта, последствия которого неочевидны.

Приведем для примера высказывание представителя администрации Ишима на просьбу интервьюера рассказать о том, что он лично знает о крестьянском восстании, затронувшем его родное село, и о своем отношении к этому событию.

Вопрос: Я не знаю вашей позиции на этот счет. Давайте начнем с ваших корней клепиковских.

Ответ: Можно я без подготовки не буду отвечать? Я лучше бабушек поспрашаю, поговорю с прабабушками. И могу даже подготовить вам материал. У меня есть журналист, я ей надиктовываю, а она так связно, красиво все напишет. И я вам на электронную почту вышлю. Так будет еще лучше. Я тему разговора услышал, буду теперь ее отрабатывать. <…> Я понимаю, что вас интересует. Но я плавно вас увожу… Разумеется, рассказывали, рассказывали удивительные вещи о селе. Это были удивительные вещи… <…> Вы меня сейчас пишете, поэтому я сейчас этот блок рассказа о семье оставлю. Я сейчас пропущу, а потом я это сделаю. Так будет правильнее.

Вопрос: А почему нет в селе памяти о коммуне «Искра»?

Ответ: Там очень, знаете, истории такие нехорошие. Все друг другу родственники, часть были с одной стороны баррикад, часть с другой стороны баррикад. И все это переплелось. Вы правильно сказали про вырезали (речь идет о том, что коммунары были жестоко убиты повстанцами. — Авт.), я не буду… Мне бабушка рассказывала, как забивали под рекой, как выводили, когда уже было холодно… Я это четко помню, но я не хочу об этом говорить, чтобы не наговорить лишнего. А тем более в моем статусе. Я все спрошу, все профильтрую, у меня отец живой, мама, еще все помнят. Поговорю еще, и с бабушками какими переговорю[448].

Здесь видим, что представитель официальной власти всячески избегает высказывать личное отношение, переадресуя вопрос к экспертам. При этом он не скупится на комплименты исследователям по части актуальности темы, правильной формулировки вопросов и восхищение красотой замысла исследования.

Несмотря на то что сейчас в научный оборот введен большой комплекс документов, касающийся Западно-Сибирского (Ишимского) крестьянского восстания[449], оно по-прежнему остается terra incognita для большинства россиян и даже жителей Тюменской области и самого города Ишима. При попытке вспомнить наиболее крупные крестьянские бунты времен установления советской власти первой упоминается антоновщина. Мятежи сибирских крестьян даже у сибиряков зачастую сливаются в один событийный ряд с колчаковщиной и мятежом белочехов, происходившими двумя годами ранее. Этот тезис подтверждается словами нашего ишимского эксперта, местного краеведа:

Обычно, когда едешь по селам и начинаешь расспрашивать, обычно говорят: «ну, когда был Колчак, тогда…» А уже зная эту тему, начинаешь уточнять: «А это зимой было или летом?» Так вот, если это было летом, так это действительно был Колчак, потому что летом [19]19 года, когда шли бои, отступающая колчаковская армия — тут действительно кое-где у нас были реально… <…> А если говоришь «зимой», то сразу становится ясно, что речь идет о событиях 21 года. То есть в народной памяти, по крайней мере, к [19]90‐м годам эти события спрессовались уже в одну картину, когда Колчак проходил. Тем более, что тут наложилось еще школьное преподавание истории…[450]

Перспективным способом сбора материала в изучении исторической памяти о крестьянских восстаниях выглядел сбор устных историй. Но в нашем случае для его реализации возникли серьезные препятствия. Практически не осталось очевидцев и их детей[451], а потомкам память о Гражданской войне передавалась в семьях довольно скупо. Особенно это касается памяти о крестьянах-повстанцах, на которых в течение 70 лет лежала стигма «бандитов», «эсеро-кулацких мятежников» и прочих «врагов трудового народа». Подтверждением могут служить слова нашей информантки:

Вопрос: …вы сказали вначале: прадеда вашего отряд считали бандитами, а сейчас не считают. А откуда вы знаете, что сейчас не считают?

Ответ: Я же говорю: как Надежда Леонидовна [Проскурякова] мне рассказывала.

Вопрос: То есть вы от нее узнали, что не считают. А так вокруг вас — считают, не считают?

Ответ: Не знаю я![452]

Интересно отметить, что, несмотря на многолетнее доминирование в публичном дискурсе идеологического конструкта о героях-борцах с «эсеро-кулацким мятежом» и о крестьянах-повстанцах, в частных историях с обеих сторон этот период оставался «семейной тайной» и «белым пятном». Об этом образно рассказала одна из сельских активисток, сама собиравшая воспоминания, посвященные истории села Клепиково.

Вопрос: А как люди рассказывали? Вот как вспоминали вообще об этих событиях? Хотели вспоминать?

Ответ: Не очень.

Вопрос: Почему?

Ответ: А вот знаете… а, наверно, знаете, это до такой степени наболело все, это было горько вспоминать. Потому что, может быть,