Читать «Большевики в Азербайджане (конец апреля – начало июня 1920 года)» онлайн
Всеволод Игоревич Веселов
Страница 26 из 44
Несмотря на то что партконференция избрала бюро для организации работы, представитель XI армии Тарумов даже 20 мая на страницах «Коммуниста» задавался вопросом «Существует ли в Гяндже партийная организация?». И отвечал на него однозначно – нет. Тарумов не доверял местному ревкому и не считал местных «коммунистов» способными сформировать партийный аппарат, ратовал за скорейшее приведение в жизнь декрета о земле и усиленную работу в деревне[471].
Жизнь в Гяндже, как и во всем Азербайджане, начала меняться после 10 мая, когда в городе были опечатаны все банки[472]. Затем 13 мая представитель XI армии арестовал бывшего генерал-губернатора Худадат-бека Рафибекова. Начался исход из города семей скопившихся там в конце апреля беженцев-деникинцев с Северного Кавказа, местной буржуазии и помещиков, переселявшихся в свои пригородные имения[473]. Именно там, в Самухе[474] и Бегбанларе[475], происходили собрания, на которых обсуждалась необходимость антибольшевистского восстания. Широкую известность в научных кругах получил список участников встреч из доклада турецкого коммуниста М. Субхи, занимавшегося расследованием причин трагических событий в Гяндже: бывшие премьер-министр Насиб-бек Усуббеков, генерал-губернатор Казахского уезда Эмир Хан Хойский, глава МВД Мустафа Векилов, турецкий генерал Нури-паша. Присутствие там Дж. Казымбекова подтверждалось только некоторыми из допрошенных[476]: до 20-х чисел, видимо, он колебался в вопросе необходимости открытой борьбы с большевиками.
Непримиримую позицию по отношению к новой власти заняли скрывшиеся за городом в первые дни после переворота гянджинские купцы, сколотившие за годы АДР значительные капиталы и имевшие неоднозначную репутацию[477], Сары Алекпер и Гачаг Гамбар (Камбар). Они занялись формированием отрядов самообороны[478].
С 11 мая в Гяндже начала издаваться на трех языках (азербайджанском, армянском и русском) стенная газета Кавроста «Кавказская Коммуна»[479]. С начала 20-х чисел – полноценное издание «Красная Ганджа» (прим.: орфография сохранена). Свежие номера расклеивались на городских улицах вместе с выпусками центрального органа Времревкома «Коммуниста» и газеты XI армии «Красный воин»[480]. О содержании последней говорит тот факт, что её главный редактор А.А. Рондо будет в самый разгар Гянджинского восстания, 29 мая, арестован как анархо-коллективист, а начальник политотдела армии получит выговор за халатность[481].
Тем не менее мусульманская часть Гянджи пыталась продолжать жить по-прежнему. Реальной властью накануне восстания там были вооруженные отряды Сары Алекпера[482]. Большевистская агитация ограничивалась, и новые газеты не распространялись, что вызывало удивление у коммунистов из других районов города[483].
После 14 мая в Гянджинскую губернию выехал член Времревкома Г. Султанов[484]. Эмиссары из Баку и высокопоставленные представители российских большевиков стали все чаще и чаще посещать Гянджу. Между ними и местным мусульманским ревкомом стали возникать трения[485]. В итоге Гянджинский губернский ревком был ликвидирован 19 мая. Уездревкомы должны были подчиниться непосредственно Времревкому[486].
Перед своей поездкой в Карабах, 18 мая, Гянджу посетил командующий XI армией Левандовский[487]. Тогда же началась активная фаза реорганизации частей бывшей армии АДР. Согласно приказу по Военно-морскому ведомству от 16 мая 1920 года, из-за значительного некомплекта рядового состава азербайджанских частей все они сливались в три полка. Для их формирования были выбраны Ханкенды, Баку и Гянджа, куда начали постепенно стягиваться «красные аскеры». Согласно тому же приказу, «излишний комсостав» направлялся в резерв. Нетрудно догадаться, что на практике это означало: по прибытии к месту реорганизации многие офицеры оказывались в неопределенном положении и фактически увольнялись из армии. «Не у дел» оказались в том числе бывший командующий Гянджинским укрепрайоном и 1-й дивизией Джавад-бек Шихлинский и командир 3-го Гянджинского полка Джахангир-бек Казымбеков[488].
Однако численность прибывших в Гянджу частей бывшей армии АДР в начале 20-х чисел мая не следует преувеличивать: Карабахский отряд получил приказ командира азербайджанской сводной бригады Войцеховского выдвигаться к местам реорганизации только 25 мая, то есть в день начала восстания в Гяндже[489].
Напряжения в среде офицеров бывшей армии АДР добавляло то, что в начале 20-х чисел мая усилились попытки командования XI армии контролировать их подразделения. Штабы 20-й, 32-й дивизий и 2-го Конкорпуса получили 21 мая приказ собрать сведения о расположении и состоянии азербайджанских частей[490].
Осознание офицерами старой армии, после начала приведения в жизнь приказа Ильдрыма от 16 мая, того, что их влияние на аскеров пытаются ограничить, а многих из них и вовсе уволить в запас с непонятными перспективами, сделало их сторонниками вооруженного восстания. При этом им нужно было спешить, так как, как показали дальнейшие события, только те части, где сохранился старый комсостав, приняли участие в антибольшевистском восстании. Попадая под влияние присланных комиссаров, аскеры либо бездействовали, либо сражались на стороне российской Красной армии[491].
Джахангир-бек Казымбеков вспоминал впоследствии, что план восстания был подготовлен 23 и 24 мая[492]. При этом он же называет 24 мая датой начала восстания. Однако многочисленные архивные данные различных подразделений XI армии указывают на то, что до вечера 25 мая в Гяндже было спокойно[493].
Молодой кедабекский коммунист М. Садыхов, оказавшийся по партийным делам в начале 20-х чисел в Гяндже, впоследствии так описывал город накануне восстания: «Днем 25-го мая я встретился с моим школьным товарищем Сеидовым Абузаром. Он являлся отставным мусаватским офицером и имел тесную дружбу с реакционными мусаватскими элементами. Я с ним сидел в кофейной и пил чай. В это время зашел в кофейную начальник мусаватской охраны Сары-Алекбер (прим.: Сары Алекпер) с двумя охранниками. Охранники были вооружены винтовками, маузерами и кинжалами. Сам Сары-Алекбер имел при себе маузер. Сеидов меня познакомил с ним и доложил обо мне, кто я такой. Алекбер протянул мне руку неохотно и смотрел на меня весьма подозрительно. Я догадался, что ему весьма неприятно познакомиться с большевиком, тем более являвшимся чрезвычайным комиссаром Шамхорского уезда. Он с нами сидел недолго и ушел, куда-то торопился. На его лице была заметна нервозность и озабоченность.
Через несколько минут я услышал звук восточной музыки и “зурначи”. Музыка была из оперы “Асли и Керим”. Мы вышли из