Читать «Лицом к лицу» онлайн
Александр Николаевич Кутатели
Страница 91 из 239
Корнелий не сомневался уже, что перед ним не совсем нормальный человек.
Часы глухо пробили два. Кругом царила тишина. Корнелию стало жутко. Глаза Платона сверкали, как у человека, одурманенного гашишем. Черная шапочка на голове делала его совсем похожим на сумасшедшего. Он уже не лежал, а сидел на постели.
И вдруг новоявленный кудесник закончил свою тираду патетической фразой из Ницше:
— «O Mensch, gib acht, was spricht die tiefe Mitternacht…»[7]
2
Не успел Платон окончить цитату, как окна гостиной озарились пламенем далекого пожара и раздался лай собак. Все выбежали на балкон. Наскоро одевшись, Платон тоже выскочил. Вздуваясь огненными облаками, неслись с горы дым и искры. Потом пламя ярко вспыхнуло и столбом поднялось к небу.
— Где это?! — воскликнула Тереза.
— Проклятые народогвардейцы подожгли дом Георгия Абесадзе, — ответил всезнающий Доментий.
Отчаянные крики женщин, доносившиеся из деревни, угнетающе действовали на Корнелия.
— Мы так оторваны от жизни, что не можем осмыслить всю глубину разыгрывающейся сейчас трагедии. Нас пугают большевистской анархией, большевистским варварством, а это что такое?.. Вот о чем говорит ваша глубокая полночь! — резко крикнул Корнелий Платону.
— И этот пожар, и людские трагедии, о которых вы так печалитесь, — все это лишь суета сует…
— Нечего сказать, все вверх дном переворачивается, а вы — суета сует! — с еще большим раздражением произнес Корнелий. — За что они жгут хижины этих бедняков? Нет, я больше не могу, не могу! И я вот прямо вам заявляю: я за них, за всех тех, кого вы…
— Этого еще недоставало! — с горечью прервала сына Тереза.
Эстатэ иронически посмотрел на Корнелия.
— Я думаю, — произнес он нараспев, — что большевики обойдутся как-нибудь без вас.
Иона возмущался вместе с Корнелием:
— Нет, я завтра же еду в Зедазени и поговорю с полковником Ревазишвили. Больше этого терпеть нельзя.
— Все это надоело мне до смерти, — заявил в свою очередь Платон. — Опротивели все эти войны, все эти смуты! Оставляю ваш ратный стан. Остается только одно — удалиться, как мечтал Флобер, в башню из слоновой кости…
ГИБЕЛЬ ГОДЖАСПИРА
Много ужасов мне приходилось видеть в моей жизни. Давай погляжу и на этот.
И. Чавчавадзе
1
Народогвардейцы объезжали покоренные села, обирали крестьян, жгли дома повстанцев, бесчинствовали. В Саркойе они явились в дом к столетнему Теоде Туриашвили.
Теоде вступил с ними в спор:
— Безбожники! Да мыслимо ли, чтобы одна деревня могла прокормить столько людей?
Народогвардеец полоснул старика нагайкой.
— Большевиков небось хорошо кормили!
Теоде зашатался и прислонился к плетню. Вспомнилось ему, как однажды поймали его в господском лесу, когда он срубил дерево, и приказали высечь, как отрубил он лесничему руку и сидел за это в тюрьме.
— Как? Меня, старика, нагайкой? Негодяй ты! — возмутился Теоде, заморгал воспаленными веками, поднял палку, попытался замахнуться, но не смог и ткнул ею народогвардейца в бок.
— Ах ты, собака! — рассвирепел народогвардеец. Еще раз стегнул старика нагайкой и наехал на него конем.
Теоде как подкошенный свалился у забора, ударившись виском о камень.
— Что ты делаешь, нехристь! — раздался сзади громовой голос Годжаспира.
Он бросился к Теоде, хотел поднять его, но не успел. Судорога свела кривые, тощие ноги Теоде.
Сбежались соседи. Заголосили женщины. Труп старика перенесли в дом.
Отрядом, ворвавшимся в Саркойю, командовал Дата Кипиани. Годжаспир сразу узнал его. Дата остановил коня.
— Это ты, старый волк, — крикнул он Годжаспиру, — мутишь народ, подговариваешь не давать войскам продовольствия?
— Чего мне подговаривать? Все равно давать нечего. Последнее отобрали…
— Молчать, мерзавец! — заорал Кипиани. — Свой дом превратил в разбойничье гнездо!
Глаза у Кипиани налились кровью. Жилы на шее вздулись. Годжаспир оглянулся и отступил к забору. Но Кипиани не отставал от него:
— Ты скажи: о чем думал твой Галактион, когда захватил меня, безоружного, в доме моей сестры? Скажи: почему вы не остановили своих сыновей, когда они вздумали разорять Отия Мдивани? Вы, о чем вы думали? Забрать его!
К Годжаспиру подскочили народогвардейцы. Закричала Асинэ, заплакали дети. Старик бросил грозный взгляд на Дата Кипиани.
— Что ты делаешь, бога побойся! — прохрипел он.
— Взять! — повторил Кипиани свое приказание.
Народогвардейцы навалились на Годжаспира. Он попытался выдернуть из плетня кол, но это не удалось. Сзади к нему подкрался народогвардеец и рукояткой нагана ударил его по голове. Старика связали и бросили на землю.
Народогвардейцы схватили также брата Годжаспира, Никифора, его сыновей Севериана и Бичиа, отца Раждена Туриашвили — Нестоар, и всех, за исключением Годжаспира, погнали в карисмеретскую тюрьму.
Деревня огласилась душераздирающими воплями, криками женщин и детей.
Годжаспира отвели к усадьбе Отия Мдивани и здесь посадили у ворот. Вскоре сюда прибыл Дата Кипиани и приступил к допросу.
— Если хочешь жить, — сказал он старику, — скажи, где Галактион и его товарищи?
— Откуда я знаю? Разве мало места в горах и лесах.
— Даю тебе слово, ни одного из них мы не расстреляем. Просто вышлем всех из Карисмерети.
После долгих уговоров и угроз Годжаспир сдался.
— Если память мне не изменяет, они собирались пойти по Сачхерской дороге в Осетию, — промолвил он и, сложив вчетверо свою сванскую шапку, приложил ее к разбитой голове.
— Ну, смотри, если соврал, разговор с тобой будет короткий.
2
Утром Иона и Корнелий поехали в Зедазени. Переправившись через реку, они остановились у мельницы. Мельник Харитон со слезами на глазах рассказал им о бесчинствах народогвардейцев в Саркойе, о зверской расправе над престарелым Теоде Туриашвили.
На Бнелемтском подъеме Иона сказал Корнелию:
— Вот несчастье-то какое навалилось! Даже царский генерал Алиханов не расправлялся в тысяча девятьсот пятом году с крестьянами так жестоко.
— Да, — ответил Корнелий, — никогда я не думал, что люди могут так озвереть.
— Думаю, что мы застанем в Зедазени Ревазишвили. Если он не прекратит расправы с народом, поеду в Тифлис, к самому Жордания, — волновался Иона.
— Я удивляюсь, почему Жордания и те, кто с ним, называют себя социалистами, — заметил Корнелий.
Подъезжая к Саркойе, он бросил взгляд на видневшийся вдали огромный дуб.
— Иона, взгляни, — в ужасе произнес Корнелий, — кажется, на дереве человек висит…
— Где? Да что ты… Господи… в самом деле человек!..
Саркойя выглядела совершенно безлюдной. Двери и окна были всюду закрыты, во дворах тоже никого не было видно. Где-то тихо залаяла собака. Где-то юркнул в