Читать «Цветы, пробившие асфальт: Путешествие в Советскую Хиппляндию» онлайн
Юлиане Фюрст
Страница 130 из 190
Такая символическая трактовка государственного принуждения хорошо согласуется со взглядами Дзен Баптиста на хипповскую жизнь как на вечный карнавал, который постоянно меняет реальность эпохи позднего социализма. В конце концов любовь победит ненависть, а люди — систему. Но не все хиппи разделяли его оптимизм.
ГРАНИЦЫ БЕЗУМИЯ
Хиппи хорошо понимали, что границы между безумием, которое они симулировали, и безумием, которое им приписывали, были неясными и подвижными. Душевное расстройство не всегда можно было только прославлять и использовать в своих целях. Были моменты, когда хиппи чувствовали, что теряют контроль над ситуацией. Наташа Мамедова рассказывала о своем муже Сергее, известном московском хиппи 1980‐х: «Он иногда ложился [в психбольницу] сам, когда уже невозможно было, когда у него с головой были проблемы. Не то что он был псих, просто [у него начинались] вот эти проблемы»[1017]. С безумием у хиппи были сложные отношения. Наряду с играми, которые вокруг него велись, всегда существовал определенный страх, что эти игры могут обернуться реальностью. Несмотря на всю свою браваду и увлечение ненормальностью, хиппи всегда опасались сумасшествия, которое невозможно контролировать, как чего-то, что управляется «сверху», как настоящей, серьезной болезни. Короче говоря, хиппи боялись и вправду сойти с ума, потому что тогда это уже имело бы мало общего с их провокационным образом жизни. Они боялись потерять способность здраво мыслить[1018]. И чем больше их подвергали психиатрическому лечению, тем сильнее становился этот страх, не в последнюю очередь потому, что они не были так уверены в безопасности этого самого лечения.
В действительности было что-то жутковатое в том покорном согласии, с которым хиппи принимали свои разнообразные психиатрические диагнозы и принудительную госпитализацию, — в отличие от диссидентов, развернувших против карательной психиатрии шумную кампанию с привлечением западных журналистов. Отчасти это было связано с тем, что хиппи, в отличие от диссидентов, не считали целесообразным бороться с системой. Зачем, если это все равно ни к чему не приведет? Отчасти это происходило потому, что хиппи были искусными мастерами ниспровержения и адаптации. В дурдоме всегда был какой-то плюс: еда, крыша над головой, наркотики, хорошая компания. Но отчасти так было еще и потому, что хиппи считали сумасшедший дом подходящим для себя местом. Поскольку они выросли в советском обществе, они также были продуктами советской системы ценностей. Точно так же как врачи-психиатры действительно считали душевнобольными тех, кому нравилось ходить с длинными волосами, кто предпочитал небезопасную, полную лишений жизнь стабильному существованию и кто верил в такие возвышенные вещи, как всеобщая любовь и мир, так и сами хиппи, оказавшись в их руках, не были так уж уверены в том, что находятся на правильной стороне. В их бунтарских декларациях о ненормальности и демонстративной чудаковатости всегда слышались нотки покорности. Они не вписывались в общество. Они не могли жить как все остальные. С ними определенно было что-то не так.
Не всегда было легко гордиться своей инаковостью, особенно в условиях психиатрических больниц, где хиппи много времени находились под воздействием сильных психотропных препаратов, окруженные тяжелобольными пациентами. Наташа Мамедова попала в больницу, чтобы избежать обвинения в тунеядстве. В то время как ее сильно пьющий муж попал в отделение к алкоголикам и наркоманам, сама она оказалась среди тех, кого назвала «настоящими психами». Прорыдав два дня от ужаса, Наташа попросила родителей поговорить с врачами, и ее перевели в санаторное отделение[1019]. Но не у всех была такая возможность, особенно в начале 1970‐х, когда режим в больницах был намного суровее. Алексей Фрумкин так закончил рассказ о своем пребывании в детском отделении Каширки: «Когда через три месяца я вышел из больницы, я был совершенно больной человек — физически и психически»[1020]. Солнце, как говорят, после своей госпитализации в психбольницу превратился в алкоголика. На фотографиях того времени видно, какое у него неестественно опухшее лицо. Азазелло также винил в своем алкоголизме психиатрическую больницу, куда его на три года отправили на принудительное лечение в конце 1980‐х[1021]. Утраченное в больнице психическое здоровье стало общей темой хипповских биографий. Все это было включено в хипповский канон как часть их жизни — с таким же удивительным отсутствием возмущения, с каким сообщество справлялось и с другими перипетиями жизни во времена позднего социализма.
На самом деле хипповское сообщество терпимо относилось к разным видам сумасшествия и не слишком интересовалось тем, где проходит грань между настоящим, мнимым, самопровозглашенным или приписанным безумием. Эстонец Юло Ниинемяги весело рассказывал о своей беспечной юности: в начале 1970‐х он был увлеченным потребителем наркотиков — глотал, курил и нюхал все, что попадалось ему под руку. И вот однажды он узрел Христа. После этого Юло превратился в примерного христианина, немедленно завязав со всеми наркотиками сразу. Однако его приятели еще долго озадаченно гадали, что за вещество погрузило его в такое глубокое состояние религиозного исступления. Потом уже они приняли его христианство — точно так же как до этого принимали его наркотические трипы[1022]. Это безразличие к тому, что было «нормальным», а что «шизой», что было основано на интеллектуальных размышлениях, а что было результатом наркотических галлюцинаций, может оказаться сложным для изучения, потому что делает затруднительным традиционную интерпретацию идей и действий. Это создает отчасти похожий на сон, отчасти на утопию мир, в котором веселье, отчаяние, интеллектуальная активность и апатичная отстраненность переливаются друг в друга.
Юрий Попов по кличке Юра Диверсант воплощал в себе эту текучесть хипповского мира. Он был не по годам развитым ребенком, читал запрещенную литературу, находя ее в спецфонде библиотеки местного райкома партии, где работала заведующей его мать. С раннего возраста он отказывался подчиняться советским нормам. В психиатрическую больницу Юра впервые попал, когда ему было шестнадцать, — после того как нарисовал плакат с лозунгом «Freedom love, not war» и повесил его в вестибюле станции метро «Щелковская». Так он в первый раз столкнулся с миром советской карательной медицины — и так началась его долгая карьера непримиримого борца с режимом. Через несколько лет он распечатал в той же библиотеке листовки с хипповскими и диссидентскими лозунгами. В итоге его мать лишилась престижной работы в райкоме, а он опять загремел в