Читать «Жены и любовницы Наполеона. Исторические портреты» онлайн
Рональд Фредерик Делдерфилд
Страница 28 из 68
Мягкая прямота мужчины, который мог очаровывать или стращать людей более зрелых, нежели игривая трагедийная актриса, придала мадемуазель Маргерит уверенности в себе. Она не была похожа на тех мужчин и женщин, которые в первый раз встречались с Наполеоном. Буквально через несколько секунд они уже чувствовали себя так, как он этого хотел — скованно, приниженно или свободно…
Солдат и актриса вступили в легкую беседу, и она сообщила ему, что ее настоящее имя Маргерит Жозефин. Он признался, что ему нравится имя Жозефина, но не уточнил, почему именно, сказал, что не будет обращаться к ней ни с первым, ни со вторым, а просто придумает третье. Что отныне он будет обращаться к ней как к Жоржине. И с того момента она стала для него Жоржиной.
Потом он спросил, почему она ничего не ответила ему, и тут она набралась достаточно храбрости и сказала, что ее беспокоит чересчур яркий свет. Он тут же позвонил Рустану и распорядился погасить свечи на большой люстре. Почувствовавшая облегчение Жоржина решила пойти дальше и попросила погасить половину оставшихся гореть свечей. Рустан выполнил и эту просьбу, и в создавшемся полумраке они сели и начали разговаривать — тридцатитрехлетний цезарь и семнадцатилетняя дочь двух артистов странствующего театра.
Девушка на все последующие сорок лет ее жизни запомнит каждое мгновение этого свидания с глазу на глаз.
Вначале он попросил ее рассказать о себе, и она выложила ему все, не забыв неспешного ухаживания польского князя. Когда она закончила рассказ, он похвалил ее за правдивость. Он знал, что она ничего не исказила и ничего не утаила, потому что не поленился заранее навести о ней подробные справки…
Мадемуазель Жорж рисует нам привлекательный портрет этого непредсказуемого мужчины, который, пригласив девушку в свою спальню с целью соблазнить ее, все же довольствовался тем, что сидел с ней и беседовал о пустяках до пяти часов утра!
«Он держал себя любезно и деликатно, — пишет она, — он не ранил мою благопристойность слишком горячей пылкостью и с радостью воспринял мое робкое сопротивление. Святые угодники! Я не говорю, что он влюбился в меня, но я ему явно понравилась. В этом не было ни малейшего сомнения. Неужели он примирился со всеми моими детскими причудами?»
Она действительно понравилась ему. Он встретился с ней после двенадцатичасовой работы за письменным столом с группой мужчин проницательного и острого ума. Удивительно ли, что он обрел желанное спокойствие в компании красивой молодой девушки, чья привлекательность и простота пленили его?
Вопреки столь многообещающему началу в тот вечер эта связь далеко не продвинулась. В пять утра она сказала, что устала, а он и не попытался удержать ее. Она пообещала приехать вечером следующего дня, и, когда они поднялись, он набросил ей на голову сдернутую вуаль и шаль. А потом нежно поцеловал ее в лоб.
Именно тогда неопытность Жоржины в подобных делах заставила ее допустить ужасную ошибку. Она громко рассмеялась, а когда он спросил ее почему, сдуру призналась в истинной причине: «Вы только что поцеловали вуаль Сапеги!»
В нем произошла ужасная перемена. Все, кто его хорошо знал, отмечали такие неожиданные и устрашающие перемены настроения, которые искажали его мягкие, нормальные черты лица. «Это было похоже, — отмечает один из свидетелей, — на неожиданное закрытие солнца ураганом».
Его лицо искривила ярость, когда он схватил вуаль и разорвал ее на дюжину клочков, бросая на пол и топча их ногами. Потом он схватил ее шаль и швырнул ее на пол и, как если бы эти буйные поступки совсем не смягчили его злобы, стянул с ее пальца прозрачное кольцо, маленькую мишурную безделушку, усыпанную дешевыми камнями-сердоликами. Кольцо тоже полетело на пол под подошвы его сапог. Лишившаяся речи девушка с ужасом смотрела на все это.
Его детская ярость остыла так же неожиданно, как и началась. И прежде чем несчастная девушка смогла объясниться, черты его лица вновь успокоились, злое выражение уступило место теплой, приветливой улыбке. Он сказал: «Дорогая Жоржина, теперь вы не должны иметь ничего такого, что получили не от меня!»
«После этого на него нельзя было сердиться, — замечает мадемуазель Жорж. — В его голосе звучало столько нежности и мягкости, что любой должен был бы признать, что он поступил правильно!»
Возвращение Жоржины домой в экипаже в сопровождении заснувшего Константа оказалось столь же беспокойным, как и поездка на свидание, потому что ее одолевали мысли о том, что отдаться такому мужчине равносильно согласию на позлащенное рабство.
Когда Констант предупредил, что опять заедет за ней в восемь вечера, она предложила компромисс, сказав, что лучше заехать в три часа дня и узнать, на что она решилась.
На это он ничего не ответил, возможно, потому, что толком не проснулся и ему было все равно. Днем Жоржина улучила минутку, чтобы поговорить о быстро развивавшейся ситуации с Тальмой, с артистом. Тальма сказал ей то же самое, что и ее служанка, а именно — с ее стороны было бы просто безумием не использовать в максимальной степени представившуюся ей завидную возможность.
В восемь часов вечера она опять катила в Сен-Клу. Бонапарт встретил ее с такой же теплотой, но в самом начале разговора заметил, что впредь она не должна ничего принимать от князя Сапеги. А в действительности он уже отдал распоряжение не допускать дальнейших визитов польского магната.
Мадемуазель Жорж признается, что на сей раз первый консул был столь же нежен, как и накануне вечером, но и «более настойчивым».
А она, в свою очередь, с тревогой обнаружила, что влюбляется в него не просто как в «покровителя», а как в мужчину! Он обхаживал ее очень деликатно, и, когда, несмотря на это, она все-таки не поддавалась, он сказал: «Послушай, Жоржина, позволь полюбить тебя всецело. Хочу, чтобы ты полностью доверилась мне. Верно, что очень мало знаешь меня. Но любви довольно одной минуты. В это время в каждом из нас одновременно пробегают электрические импульсы. Скажи, ты немного любишь меня?»
Жоржина ответила так, как должны были ответить в подобных ситуациях десять миллионов девушек. Она сказала: «Я боюсь полюбить вас слишком сильно».
Вечером следующего дня, выступая в спектакле «Цинна», она взглянула на ложу консула в тот момент, когда стала произносить монолог. Ложа пустовала, и было понятно, что это значило. Она чуть не запнулась от волнения. Однако