Читать «В преддверии судьбы. Сопротивление интеллигенции» онлайн
Сергей Иванович Григорьянц
Страница 16 из 127
Наш «остров», чего мы совершенно не понимали, был особым образованием внутри советского Киева. Никто никогда не говорил ничего серьезного ни о себе, ни о других. Но сами интонации бытовой речи, отношения друг с другом, врожденные привычки оказывали влияние.
Иногда к нам приходили старые знакомые. Приходила дочь профессора Плотникова, мама называла ее Таней. Она ничего не говорила, и я ничего о ней не знал, но она садилась на стул посреди тридцатиметровой маминой комнаты, которая когда-то была их гостиной (теперь нам дали комнаты в квартире Плотниковых). На ней были какие-то грязные мужские боты, было видно, что ей тяжело живется. Иногда приходила стирать в корыте на кухне дочь какого-то петербургского генерала, которая говорила: «А мне нравится, когда белье становится чистым» (впрочем, Арсений Тарковский заметил, что у и «Марины <Цветаевой> были руки прачки»).
И то, что я не ходил в школу, а оставался в среде домашних знакомых, как я сейчас, с большим опозданием понимаю, повлияло на течение всей моей жизни.
Ведь среди моих одноклассников бывали случаи, когда две семьи жили в одной комнате, разделенной занавеской, у кого-то по комнате бегали поросята. Но поскольку мы втроем жили в замечательных по советским понятиям условиях, в наших двух комнатах могли останавливаться не только родственники, но изредка кто-то из знакомых. Однажды в 1952 году на ночь остановился какой-то приятель тетки, симпатичный молодой человек, ехавший через Киев куда-то на Украину к родителям. Уложили его, конечно, на полу на каком-то стареньком тюфяке – в то время даже у бабушки еще не было своей кровати, – не могу забыть и опять вспоминаю – и она спала на разломанной, без ножек, коробке от одного из наших роялей. Перед тем, как ложиться спать, гостю предложили попить чаю, скромно поужинать чем было, он достал и что-то свое – помню детское ощущение, что я никогда этого не видел, хотя и не помню, что именно гость выставил на стол. Завязался необычный для того времени, да еще с неизвестным человеком, легкий и доверительный разговор, и гость неожиданно сказал, что он работает в охране Сталина. А где-то в разговоре промелькнула поразившая мое детское воображение деталь, что когда Сталин выезжает из Кремля, то едет из каких-то боковых ворот, а из Спасской башни идет его официальная машина с двойником. До сих пор не могу понять, как по тем временам это могло быть рассказано. Я дня два крепился, но потом все же выдал эту тайну о вожде народов одному из своих приятелей, который был на год младше меня, Толе Тетельбауму. Как полагается между детьми, дня через три мы повздорили, и он тут же сказал:
– Я вот расскажу, что ты говоришь о товарище Сталине, – и, кажется, действительно рассказал родителям. Но они были хорошие люди и крупные ученые и смогли как-то успокоить своего озлобленного отпрыска. Я слегка испугался, но потом забыл об этом, совершенно не понимая, к чему моя болтливость могла привести. Думаю, что брат моего деда, Давид Павлович, которого бабушка задним числом упрекала в разговорчивости, погиб за меньшее. И все же, хотя советская жизнь в сталинское время ни у кого не была спокойной, у меня, несмотря на подобные случайные эпизоды, в нашей жизни на «острове» за оградой Политехнического института оказалось два преимущества. Во-первых, я года четыре практически не ходил в советскую школу, и, во-вторых, что не менее важно, вокруг не было полууголовной подростковой компании, столь частой у моих сверстников.
Мама была непростым и в чем-то даже странным человеком. При всей ошеломляющей красоте – такой поразительной формы женской руки я больше не видел (разве что на портретах императрицы Елизаветы Петровны) – она никогда не пользовалась косметикой, до самой смерти у нее была тончайшая, как папиросная бумага, чуть смугловатая кожа лица. В ней не было и тени кокетства. Мама много и серьезно работала, кормила семью, налаживала жизнь в пустых наших комнатах после эвакуации и делала это с поразительным художественным вкусом, унаследованным от Сергея Павловича и Доры Акимовны, используя каждую копейку и случайную тряпочку. Ее романы вызывают у меня какое-то странное ощущение, если не полное непонимание. Притом что, как я помню, с конца 1940-х годов (то есть маме не было и сорока) она ни разу не ночевала вне дома, а все гости, мужчины и женщины, уходили от нас в приличное, раннее вечернее время, то немногое, что она мне рассказывала, кажется почти необъяснимым.
Когда ей было семнадцать, среди множества ухаживавших за ней молодых людей выделялся один – лучший и талантливейший из учеников Сергея Павловича. Это был красивый парень двадцати с небольшим лет, который стеснялся и побаивался моего вельможного деда, хотя тот относился к нему вполне доброжелательно как к человеку и симпатичному, и талантливому. И вот в какой-то день молодой человек закончил работу над блестящим, должно быть, проектом и решил отдать его на суд Сергея Павловича, а одновременно попросить руки его дочери. С мамой, конечно, все было договорено, и она весь вечер прождала его дома. По дороге жених попал под трамвай и мгновенно умер.
Через год или полтора мама вышла замуж за Алексея Питуха. Казалось, все хорошо: они молоды, красивы, оба работали и учились, не чувствовали особой нищеты. Но в 1932 году дед заболел, и, как я уже говорил, мама бросила ленинградскую жизнь и мужа.
Всего около года она была замужем за моим отцом в 1940 году, но даже после моего ареста, когда маме было уже за семьдесят, матримониальные предложения ей продолжались.
Году в 1979-м, после освобождения из лагеря к ней пришел Сергей Параджанов, кажется, с режиссером Иоселиани, и самым торжественным образом, с цветами и каким-то подарком, начал просить ее руки. Еще до этого однажды Сергей Иосифович всю ночь не давал ей спать и по телефону три часа пел не только все арии из «Кармен», но и все оркестровые партии.
Но мама ему ответила:
– Вы знаете, Сергей Иосифович, у меня