Читать «Жизнь – сапожок непарный. Книга вторая. На фоне звёзд и страха» онлайн
Тамара Владиславовна Петкевич
Страница 36 из 159
Как же Александру Осиповичу худо!.. Какое непроглядное, ледяное одиночество! Если бы те, кто выдирал из человеческих жизней по десять, по восемнадцать лет, были в состоянии уразуметь, что они творят с целостностью существования отдельного человека и с целостностью самого Бытия! Людям нашей судьбы достались не вписывающиеся в общий реестр странные драмы. От нас требовался талант ювелира в состыковке осколков жизни. На такой труд тоже должны были уйти десятилетия, а мы были повышенно смертны, жаждали удвоенного, утроенного к себе внимания сегодня и сейчас.
Надолго отринутые от семейного уклада, мы чувствовали себя потерянными. Так и получалось, что все «одинокие» жались друг к другу. Хелла неделями гостила у Александра Осиповича в Весёлом Куте. Наведывались к нему и досеверные, и северные друзья. Оля давно уже поняла, что «мы» – серьёзная часть жизни её мужа. Мириться с этим было непросто.
Снимая фильмы, Оля приезжала в Весёлый Кут регулярно. Платила хозяйке деньги за жильё, за уход, пополняла продуктовые запасы мужа, привозила главное – кофе. В одной из наших бесед на моё восклицание: «Какое счастье, что Александр Осипович вернулся!» – она, выдержав паузу, кратко и горько резюмировала: «Слишком поздно». По тому, каким замкнутым становилось прекрасное Олино лицо, как тщательно скрывал страдания Александр Осипович, я и без разъяснений видела, насколько поздно.
После одной из поездок в Весёлый Кут я не сразу уведомила Александра Осиповича, что благополучно добралась до дому. Мера его тревоги и то, что он разрешил себе нестеснённо своей тревогой поделиться, многое открывала про всех нас. «Ну как это могло случиться, – упрекал он меня в письме, – что ты меня почти погубила? Я стал выяснять, не было ли несчастных случаев на линии… прочее домыслил. Никогда в жизни я так не мучился. А много разного, как знаешь, было. Пишу это, чтобы ты поняла, что ты такое для меня, и чтобы впредь не была такой жестокосердной. Сегодня принесли твою открытку. Я только взглянул на дату отправления, не читая, отложил её на стол, разревелся. Это со мной первый раз в жизни. Никак себе не представлял, что могу так. А потом прочитал твои святые, солнечные строки. Вот она, твоя открытка, которой ты меня воскресила. Расскажу когда-нибудь об этой страшной неделе. Господи, как ты мне дорога… Когда-нибудь и сын твой поймёт (можно это „и“?), какой у тебя друг…»
Я преотлично сознавала, что мера его тревоги по всем Божьим законам предназначалась не мне, а Оле. Она переадресовывалась мне из-за непомерности отчаяния, которым он не хотел пугать жену. Для нас же только такой градус проникновения в жизнь другого мог что-то выразить и что-то утолить. Бывало, в отношениях с самыми близкими людьми мы оказывались беспомощными, увязая в грехе самолюбия. Оно одно помогало нам сохранять хоть видимость внешней формы. Мне ведь тоже легче было доверить всё взвинченное и больное Александру Осиповичу, чем взять и спросить у Димы: «Ты больше меня не любишь? Да?»
В том же Весёлом Куте я поняла и большее: внутри выработанного между нами языка общения рождалась строго выверенная мера.
Во время одного из визитов к Александру Осиповичу, когда уже вечерело, в его унылую комнату хозяйка внесла зажжённую керосиновую лампу, поставила на стол тарелки с ужином и ушла. Сидя напротив меня, вместо того чтобы приступить к еде, Александр Осипович протянул через стол руку и коснулся моей щеки. Жест старого Учителя был таким щемяще непривычным, что я испугалась. Испуг тут же сменился стыдом. Так случается, когда, ещё не поняв, что произошло, знаешь, что к этому привело. Это была ещё неизвестная мне стадия кромешной одинокости Александра Осиповича.
Проникшись моим смятением, Александр Осипович написал мне вслед: «Ты знаешь, как чужд мне всякий ригоризм (он всегда вымучен и ограничителен), и, когда я отвечал тебе на одно из писем о завоёванном праве на безупречность, под самой этой безупречностью я подразумевал то, что существует на стыке морального и творческого, где – предел и беспредельность. Это наше с тобой чудо, наша Вечность и наше бессмертие, наше всё покоряющее „вместе“. Потому и умирать не страшно, и потому же не хочется умирать…»
Кто наделяет людей такого рода прови́дением едва постижимой глубины духовной общности? Кто следит за нами? Кто ведает всё про нас?
* * *
В чебоксарском театре я оказалась плотно ввязанной в репертуар. Получала самые разнообразные роли: Елены в «Женитьбе Белугина» Островского и Соловьёва, доньи Инесы в «Живом портрете» испанского драматурга Морето, Ружены в «Ста миллионах» Балабана и Собко, Аси в «Опасном спутнике» Салынского, советской разведчицы Садовниковой в «Двойной игре» Бахтерева и Разумовского и т. д.
На городских щитах, в витринах магазинов и аптек наряду с другими актёрскими портретами вывешивались и мои фотографии в ролях. Для актёров это было рядовым фактом, а я всё ещё внутренне оглядывалась: «Неужто за это никого не накажут? Кому-то ведь за меня непременно попадёт». Авторы газетных рецензий не скупились на похвалу. О спектакле «Двойная игра» писали: «Артистка Т. Петкевич играет настолько естественно, что никому из зрителей вначале и в голову не приходит, что под личиной истерической, напуганной немки скрывается разведчица, умный, наблюдательный, по-настоящему храбрый человек». Некоторые роли отмечались в рецензиях как удачи театрального сезона. Не было недостатка и в поклонниках.
В конце первого сезона работы в Чебоксарах мы с Димой, кажется, даже не обсуждали, оставаться на следующий год или нет. Работа устраивала обоих. Проблема была одна – жильё. Мы устали от частных углов, но смирялись, поскольку такими же бесприютными в театре были и другие семейные пары.
Из Чебоксар уезжал режиссёр М. И. Дагмаров. Его пригласили в Якутск на должность главрежа. Твёрдо обещая «выбить» нам квартиру и высокие оклады, он уговаривал меня и Диму уехать с ним. Но слишком уж далеко была Якутия, слишком суров был её климат. Присылая нам фотографии берегов реки Лены, по которой они с женой плыли на пароходе, Дагмаров продолжал соблазнять нас красотами природы и спрашивал: «Может, всё-таки надумаете?..»
В очередной раз мы отправились смотреть «угол», который для нас подыскала администрация театра. На стене комнаты висел портрет милой, с очень добрым лицом, женщины. «Кто это?» – спросила я у хозяина. Шестидесятилетний человек засмущался, как юноша, и извиняющимся тоном стал объяснять: «Это моя мать. На ней, знаете, была шляпа, фотограф предложил шляпу