Читать «Новейшая история еврейского народа. От французской революции до наших дней. Том 1» онлайн

есть занимаются на правах купцов оптовой продажей сельских продуктов или фабричных изделий при условии, что дело ведется с значительным капиталом и с правильным письмоводством. Обыч­ные же занятия евреев: маклерство, коробейничество, торговля ста­рыми вещами и ссуда денег — входят в разряд мелкого торгашества («Nothandel»), которое карается лишением или сокращением граж­данских прав. Большое внимание в эдикте уделено реорганизации еврейской общины и школы. Впредь до учреждения реформирован­ных еврейских школ дети должны обучаться в общих народных шко­лах: религиозное обучение их в школе и дома должно быть направ­лено к внедрению в умы правил нравственности, «чистых начал уче­ния Моисея и пророков», подчинения государственной власти и граж­данскому правопорядку. Организация общин получила в Бадене следующую форму: «каждая местная синагога имеет своего раввина и подчинена областной синагоге, руководимой областным раввином; высший же орган управления, «Верховный совет израэлитов» (Oberrat), находится в столице (Карлсруэ) и состоит из восьми ду­ховных и светских лиц, назначаемых герцогом; верховный совет, пред­седателем которого должен быть образованный раввин или миря­нин, устанавливает однообразные нормы общинного самоуправле­ния и заботится о внутренних реформах. В 1812 г. в состав совета был введен и правительственный комиссар, без санкции которого постановления совета не имели силы. Много добрых намерений ле­жало в основе баденского эдикта 1809 года, но, проникнутый духом опеки и сортировки граждан на разряды, он отнюдь не был эманси­пационным актом, каким представлялся в позднейшую эпоху реак­ции.

Другое южногерманское государство, Вюртемберг, увеличив­шее свою территорию и ставшее королевством по милости Наполео­на в 1806 году, тоже было втянуто в полосу эфемерной, в сущности, мнимой, эмансипации. Во второй половине XVIII века евреи, вновь осевшие в Штутгарте и других швабских городах после катастрофы 1738 года, были едва терпимы и подвергались крайним стеснениям. Под влиянием французского режима новоиспеченный король Фрид­рих I совершил реформу (1807): отменил специальные налоги, пре­доставил евреям свободу торговли, реорганизовал их общины по новой моде и милостиво разрешил им служить в армии. После паде­ния Наполеона эти реформы постепенно сокращались, пока нако­нец не сделались жертвою общегерманской реакции[46].

§ 33. Культурный перелом: берлинский салон и эпидемия крещений

Между тем как политическая эмансипация германских евреев подвигалась крайне медленно и часто имела эфемерный характер, культурная самоэмансипация их совершалась с чрезмерной быстро­той, с нарушением границ нормальной эволюции. Начавшиеся пере­мены в хозяйственной и умственной жизни отразились прежде всего в верхних слоях общества, в классе богатых и образованных, и по­этому на первых порах сильно увеличилось расстояние между ними и отставшими низшими слоями. Непрерывные войны той эпохи, от которых страдали народные массы, увеличивали благосостояние финансовых агентов, военных поставщиков и всех «людей военной прибыли». Плутократия, появившаяся после Семилетней войны (§ 2), усилилась во время революционных и Наполеоновских войн. Выдвинувшийся тогда банкирский дом Ротшильдов, выходцев из франкфуртского гетто[47], является наиболее ярким примером этого поворота; много таких маленьких Ротшильдов появилось тогда в Бер­лине, Кенигсберге и Бреславле, где, в отличие от консервативного Франкфурта, богатство соединялось обыкновенно с вольнодумством и вольными нравами, по крайней мере в молодом поколении. На ев­рейскую молодежь сильно влияла немецкая школа или реформиро­ванная по ее образцу еврейская. В богатых домах казалось уже не­приличным говорить на немецко-еврейском языке, который считал­ся здесь смешным диалектом (Mauscheln) или «жаргоном». Общность государственного языка служила наиболее сильным орудием сбли­жения между еврейским и христианским обществом. В образован­ных кругах таким орудием была также немецкая литература, кото­рая находилась тогда в полосе своего расцвета: ведь то была эпоха Гете и Шиллера, Канта и Гердера. Если глубокая философия Канта могла вызвать переворот лишь в немногих еврейских умах, то обая­нию романтизма Гете и Шиллера поддавались тысячи, и на этой по­чве часто возникало более тесное сближение между представителями еврейской и христианской интеллигенции.

Главным центром этого сближения был Берлин. Здесь оно яв­лялось как бы продолжением того интеллектуального единения, ко­торое в предыдущую эпоху началось в кружке Мендельсона и Лес­синга. Теперь оно охватило уже более широкие круги общества. Рас­цвели еврейские литературные салоны. Литература эпохи «Sturm und Drang» опьяняла, отрывала от действительности. Горячая волна ро­мантики хлынула в тихие и строгие еврейские семьи. Гетевский «Вер­тер», потрясший столько сердец, вызвал бурю в сердцах образован­ных еврейских девушек и молодых жен, начитавшихся романов и тя­готившихся патриархальною строгостью нравов. В салонах еврей­ских дам Берлина, в интимных «кружках для чтения» (Lesegesellschaften) обсуждались все литературные новинки, всякое новое произведение Гете, Шиллера и других видных писателей. Кор­респондент Шиллера пишет ему в 1797 г.: «Новый Альманах Муз ожидается с большим напряжением, чем когда-либо. В образован­ных еврейских кругах Берлина, единственных, где говорят собствен­но о литературе, уверяют, что вы и Гете выступаете в этом альманахе с совершенно новым стихотворным жанром». Шлейермахер пишет из Берлина своей сестре (1798): «Весьма понятно, что молодые уче­ные и элегантные люди усердно посещают здесь важный еврейские дома. Все, желающие пользоваться хорошим обществом без особых стеснений, стараются быть представленными в таких домах, где весьма любезно принимают людей с талантом». Романтизм таких писателей, как Фридрих Шлегель и Шлейермахер, наложил свой отпечаток на взаимные отношения членов этих кружков. Тут гор­дились свободою отношений между мужчинами и женщинами. В Берлине началась революция нравов в те самые годы, когда в Париже кипела политическая революция. Эту мысль высказал со­временный писатель Жан Поль (Рихтер), писавший своему другу после посещения Берлина: «Здесь все революционно. Очевидно, ре­волюция более духовная и более глубокая, чем политическая (париж­ская), но столь же убийственная, бьется в сердце нашего мира». В центре этой революции нравов стояли женщины из высшего еврей­ского общества Берлина.

Самое видное место среди берлинских салонов занимал салон еврейской красавицы Генриетты Герц (1761—1847). Дочь гамбургского врача из сефардов, де Лемоса, Генриета получила обычное для деву­шек образованного круга эстетическое воспитание. Знание европей­ских языков и начитанность в новой изящной литературе, в связи с редкой красотой, обеспечили ей успех в обществе. Очень юною, на 16-м году, вышла она замуж за человека, который был вдвое старше ее: за популярного врача и философа Маркуса Герца, ученика Мен­дельсона и Канта. Гостеприимный дом Герцов в Берлине сделался с половины 1780-х годов центром тамошней умственной аристокра­тии. Здесь встречались представители двух течений: лессинго-мендельсоновского гуманизма (Николаи, Дом, Теллер и др.) и новомод­ной романтики (Шлейермахер, Фридрих Шлегель, Шамиссо и др.). Доктор Герц примыкал к первому течению, его молодая жена — ко второму. Между философом-мужем и романтически настроен­ной, кокетливой женой было весьма мало общего. Это толкало молодую женщину, окруженную поклонниками, в более интимный круг друзей. Из смешанного общества, собиравшегося в ее салоне, выделился